Не было брачной ночи, не было пламенных поцелуев во тьме. Только камень на подушке и воспоминание о бесконечном пути, где опорожненные звезды еще плакали кровавыми вишнями в разбитое сердце.
Мы жили у родителей Жоржа. Он, казалось, все понимал, ничего не зная, был терпелив, не донимал меня вопросами и всячески баловал. Утром он уходил на работу, оставляя меня на попечении Муны, которой я большую часть времени помогала по дому. Она была деятельной женщиной. Несмотря на то что в доме были слуги, она любила сама ходить за покупками, гулять, встречаться с друзьями и часто уводила меня с собой в лабиринт улиц. Я помогала ей выбирать фрукты и овощи к ужину. Мне нравилось ее общество. Она была разговорчива и всегда делилась интересными историями. Меня это вполне устраивало, потому что позволяло ничего не рассказывать о себе. Только один раз, в ходе подготовки к свадьбе, увидев меня в подвенечном платье, она крепко обняла меня и сказала: «Боже мой, как бы гордилась твоя мать, если бы увидела тебя такой!» Я чуть не расплакалась при ней и быстро ретировалась в ванную, сославшись на жару. Сидя на краю ванны, я плакала горючими слезами, стараясь не запятнать платье. Потом я умылась холодной водой и с улыбкой вернулась в комнату, где ждала меня Муна. Думаю, она поняла, что я плакала, но имела деликатность ничего мне не сказать. Она оберегала меня, зная, что было с армянами в изгнании. Я была благодарна ей за то, что она не задавала вопросов. Что можно было добавить? Я пустилась в гонку против моей памяти. И хоть иногда выигрывала, все равно слышала звук ее шагов в ночи, когда все спали. И воспоминания неотвратимо возвращали меня в раскаленную пустыню.
Когда закрывалась дверь нашей спальни, мы с Жоржем ложились в постель. Перед сном всегда немного болтали. Я лежала на самом краешке, как будто должна была уйти через несколько секунд, и притворялась спящей, зная, что он любит, когда я засыпаю первой, чтобы охранять мой сон. Я уговорила его оставлять включенным ночник, чтобы было не совсем темно. Услышав его ровное дыхание, я широко открывала глаза, и так проходил остаток ночи. Я щипала себя, чтобы не уснуть, боясь, что мне приснится кошмар, который откроет ему то, что я так хотела скрыть. Я проваливалась в сон с первыми лучами зари и еще спала, когда он уходил на работу. Муна иногда давала мне поспать до полудня, так что я больше не чувствовала себя такой усталой, как прежде.
Селена оставалась в пансионе, но мечтала вернуться жить к родителям. Мы, конечно, по-прежнему были подругами, но брак немного отдалил меня от нее. Я была женой ее брата и снова чувствовала себя неловко в ее присутствии. Как бы мне хотелось поменяться с ней местами! Позаимствовать у нее немного жизни и подшить ее, если она будет мне велика. Да, бурлившая в ней жизнь по-прежнему меня ослепляла. Я не могла отвести от нее глаз, когда по субботам она вбегала в большую гостиную, где были мы все. Она была такой свободной, живой, полной энергии! Ее смех озарял всю квартиру, пропитывая ее веселостью еще на долгие дни.
Так прошел первый год нашего брака в доме Самира и Муны. Это был счастливый год, хоть я так и не добилась права видеться с Марией. Она была послушницей и не могла никого принимать. Я тревожилась за нее, зная, что она встает с петухами и живет в спартанских условиях. Как там ее маленькое сердечко? Ровно ли бьется? Достаточно ли о ней заботятся? Я делилась своими тревогами с Муной, которой удалось мало-помалу меня успокоить. В семье Саламе все заботились обо мне, за исключением Зияда. Он оставался вещью в себе для меня, несмотря на мои многочисленные попытки подольститься к нему. Я испытывала к нему нежность, не к нему лично, а потому, что он напоминал мне Пьера. Он был необуздан, резок, вспыльчив, непоседлив и несговорчив, а порой не в меру щедр. Когда он изредка открывался мне, я старалась ему не перечить, потому что тогда он тотчас замыкался, и все приходилось начинать заново.
