Я поднялась. Но мои ноги дрожали и отказывались мне повиноваться. Я погрузилась в глубины своего существа. Ничто не уцелело. Осталась только огромная ненависть, рожденная на пожарище. Она захватила меня целиком, помогла мне держаться и подчинила мои ноги своему закону. Я сделала несколько неверных шагов и продолжала свой путь, не обращая внимания на боль. Я оправила ночную рубашку как могла, но невозможно было скрыть следы нападения. Она была вся в земле и засохшей крови. У крови был цвет виноградной пастилы с орехами, которую я так любила. Я добралась до Марии, которая сидела, оцепенев, на краю дороги. По ее виску текла кровь. Ненависть забилась в моих венах и вдохнула в меня кислород, в котором я нуждалась. Я склонилась над ней, сдержав крик боли. Она едва узнала меня. Попыталась заговорить, но не смогла произнести ни звука. Я смыла ее кровь слюной. Ее вкус успокоил убийственное безумие, захватившее меня целиком. Я поискала мою сумку, она валялась в стороне. Мария не хотела вставать. Рассердившись, я потянула ее за руку, заставив идти за мной. Мы нагнали наш скорбный кортеж на раскаленном пути исхода. Я сорвала с шеи медальку первого причастия и отшвырнула ее подальше. Кем я была в тот день? Этого я не смогла бы сказать. Я шла, не разбирая дороги, и сердце было переполнено такой яростью, что в нем не осталось места даже для боли. Кто-то умертвил мою душу и уничтожил каждую частицу моего тела.
Одна женщина заметила мою испачканную кровью рубашку, дала мне платье и помогла его надеть. Я отбросила подальше окровавленную рубашку и продолжала свой путь.
К ночи разбили лагерь. Ко мне подошел один из жителей нашего города, знавший мою семью. Я не хотела его видеть, потому что он принес с собой сонм моих воспоминаний. Я отвернулась, сделав вид, будто не узнала его. Он не отставал и схватил меня за руку, ему надо было знать, кто меня так ранил. Я не ответила, но это был старый человек, и мне стало стыдно за свое поведение. Его глаза запали так глубоко, как будто кто-то по ним бил. Он был худой и жалкий. Я послушала немного, как он жалобным голосом перечисляет обрушившиеся на него беды, и прочла в его глазах, что его тоже прибило к берегу, откуда не возвращаются. Он назвал меня «маленькой поэтессой из Мараша» и спросил, не могу ли я написать несколько слов, чтобы подарить ему немного надежды. Я смотрела на него, не понимая, ведь слово «надежда» для меня больше не существовало. Старик сошел с ума, попросив меня распахать бесплодное поле. Он настаивал, и мне пришлось пообещать ему, что я изо всех сил постараюсь что-нибудь написать, но сама знала, что не напишу. Когда Мария наконец уснула, я долго смотрела на тетрадь со стихами и красный пенал – единственные следы моего прошлой жизни. Мне хотелось прикоснуться к ним, открыть тетрадь и прочесть слова, написанные Жилем, но я запретила себе это делать, чувствуя, что тогда поток моих слез будет не остановить. Мария спала рядом со мной, ее ровное дыхание задавало ритм ночи. Лагерь был освещен лунным светом. Я взяла тетрадь со стихами и изрыгнула слова, которые, выплеснувшись, оставили меня без сил.
Когда это кончилось, меня охватила такая лихорадка, что застучали зубы. Растерзанная плоть болела так сильно, что я едва не потеряла сознание. Одна женщина обернулась и увидела меня, дрожащую, еле живую. Я, должно быть, походила на покойницу, залитая лунным светом, потому что она подошла ко мне и положила руку на мой пылающий лоб. Поняла ли она по моему лихорадочному взгляду, что я на грани? Она осторожно подняла меня. На миг мне показалось, что я вернулась в Мараш. Мама снова заботится обо мне, как заботилась всегда… Женщина уложила меня в лунном свете и раздвинула мои окровавленные ноги. Она вылила туда немного воды. Боль чуть-чуть притупилась. Потом она смазала мою обнаженную плоть какой-то мазью. Это успокоило меня. Перед тем как провалиться в сон, я показала пальцем на Марию. Она поняла, что должна позаботиться и о ней, пока я сплю.
