В горле у меня так пересохло, что я не могла больше сглотнуть. Солнце сжигало меня, но, чтобы защитить мою бедную голову от его беспощадных лучей, у меня были лишь две руки. Я продолжала говорить с дедом, в бреду от усталости.
Я тогда не знала, что геноцид армян унесет больше миллиона жизней.
Талин встала и выпрямилась, тяжело дыша. На миг ей показалось, что жизнь вокруг нее утратила краски. Как люди могли причинить столько зла другим людям? Странное чувство охватило ее. Тело ослабло, как будто существовало отдельно от нее. Она отошла, подставила руки под холодную воду и отдышалась. Ощущение раздвоенности прошло. Она вернулась на веранду. Прибежавший следом Прескотт прижался к ней и замурлыкал, вливая в нее немного тепла. Она вернулась к рассказу.
После четырех месяцев пути наша колонна пришла в Алеппо, транзитную зону для беженцев, пригнанных из разных областей. Одна армянская семья прониклась к нам симпатией, и последние километры мы прошли рядом. Отец семейства понял, что наш единственный шанс – добраться до Алеппо и скрыться, потому что иначе нас погонят на дорогу в Дайр-эз-Зор, где, по дошедшим до нас сведениям, у нас уже не будет ни малейшего шанса выжить. Я шла за ними как тень, держа за руку Марию. Но очень скоро они объяснили нам, что мы не можем остаться вместе, потому что рискуем попасться местной полиции, которая постоянно устраивает облавы. Они оставили нас у церкви, посоветовав укрыться в ней, и ушли. Я смотрела им вслед, в очередной раз чувствуя себя совершенно обездоленной. Был ли это конец пути? Я села на ступеньки дома Бога, которого так ненавидела. Мария умоляла меня дать ей что-нибудь поесть и тянула к приоткрытой двери церкви. Я остановилась, не в силах войти. Она затащила меня внутрь. До меня донесся запах ладана, принеся с собой воспоминания о церкви Мараша в пору моего детства. К нам подошел священник. Я инстинктивно прижала Марию к себе, готовая снова убить, чтобы защитить ее. Но он смотрел на нас добрыми глазами, и я расслабилась. Он усадил нас на скамью и принес попить. Я уставилась на воду: такой чистой я не видела с Мараша. Я протянула стакан Марии. Она трижды просила еще. Потом я тоже выпила. Как же приятно было пить немутную воду!
– Где ваши родители? – спросил священник.
– Они умерли, – ответила я.
– Вы знаете кого-нибудь в Алеппо?
– Нет, никого.
– Ничего не бойтесь, дети мои. Вы спасены.
Он повел нас в комнатку за криптой, где стояла маленькая кровать. Мария легла на нее, положив голову мне на колени. Я уснуть не могла, потому что все время была начеку. Попасть вот так в дом столь ненавистного мне Бога казалось донельзя оскорбительным. И было почти неловко не слышать больше стонов депортированных. Мы жили под эти звуки четыре месяца, и тишина теперь казалась невыносимой. Я посмотрела на Марию, и в сердце моем затеплился свет. Она была жива, я никому не дала растерзать ее плоть. Она крепко спала, прижав кулачок к приоткрытому рту. Такой благодатью веяло от нее, что у меня слезы подступили к глазам. Я вновь увидела ее в наши счастливые дни – как она бегает, играет с Прескоттом, показывает нам свои замечательные рисунки, просит сказку перед сном.
Я увидела свою сумочку, лежащую рядом на кровати. Мне вдруг показалась неуместной эта памятка прошедших дней. Вечность назад я складывала в эту сумку свои тетради и школьные учебники. Вечность назад я просыпалась от пения Пии и засыпала с лавандовым поцелуем. Вечность назад дедушка был защитой от яростного моря. Вечность назад я была ребенком…
