Наутро мне было немыслимо трудно вернуться на берег моей жизни. Я вынырнула из сна, только услышав, как Мария зовет меня. Наша благодетельница принесла нам немного молока. Я дала его выпить Марии, а сама лишь смочила губы. Я едва могла говорить, так они распухли. Щека, которую рассек перстень одного из моих мучителей, болела невыносимо. Мы оставались на месте несколько дней, за которые моя плоть поджила, и я уже могла ходить, не вскрикивая от боли. Я слышала, что каждую ночь здесь умирало примерно по шестьсот человек, и видела, как сваливают в кучи тела без погребения. Среди них я узнала старика, который просил у меня стихи. Я запретила Марии выходить, чтобы она не увидела гору трупов на подступах к лагерю. Я приносила ей попить и поесть, когда могла, но пищу раздавали очень редко. Она сидела и пальцами рисовала на земле кошечек.
Потом пришлось идти дальше. Шагать снова и снова. Пустыня была гористая, чаще всего без тени, и дороги целыми днями змеились между скал. У нас не было никакой цели, кроме инстинкта, заставлявшего, несмотря ни на что, оставаться в живых. Дни тянулись за днями. Один другого страшнее. Нам приходилось питаться травой и кореньями, пить мутную воду, если ее удавалось найти. Мария заболела, она корчилась от жестоких колик. Я думала, что сойду с ума. Мне удалось раздобыть воды и немного риса. Я давала их ей, чтобы не наступило обезвоживание и чтобы она набралась сил. Иногда нас держали на одном месте несколько дней кряду, и тогда нам удавалось немного отдохнуть. Я слушала разговоры и поняла, что правительство гонит нас все дальше и дальше, чтобы мы все погибли. За что с нами так обращаются? Кому мы сделали столько зла?
Лагерь Ислахие являл собой страшную картину. Детские трупы лежали на подступах к нему кучами, источая зловоние. Я невольно смотрела на маленькие исхудавшие тельца, лежащие на равнодушной земле.
Я увидела гору непогребенных трупов рядом с палаткой, где разместили больных дизентерией. Управление по делам депортации ссылалось на недостаток солдат и транспортных средств. Они нарочно задерживали прибывавшие колонны, делая невозможным снабжение и способствуя эпидемиям. Депортированные прибывали сюда тысячами, а уходили лишь сотнями. Люди умирали постоянно. Не было больше здоровых мужчин, чтобы собирать и хоронить трупы. Я испытала настоящий шок, выйдя за пределы лагеря: место выглядело как огромное поле битвы. Раскинувшаяся перед нами широкая равнина была вся в холмиках. Я с ужасом услышала, как кто-то сказал, что это могилы сотен армян. Я была счастлива, что дедушка, папа, мама и Пьер не видели всего этого. Мария заплакала. Я заставила ее замолчать, не в силах выносить причитаний. Она заметила происшедшую во мне перемену и начинала бояться меня. Я не могла найти слов успокоения и была с ней все более сурова. Эта жесткость как раз и сохранила нам жизнь, потому что в ней я черпала энергию, необходимую для противостояния стольким ужасам. Я пестовала в себе ненависть, старательно орошая ее. Чем сильнее я ненавидела, тем больше находила в себе энергии, которая была нужна мне, чтобы выжить. Каждую ночь мне снились кошмары. Я боялась спать. Однажды ночью меня пробудил от беспокойного сна плач Марии. Он потряс меня. Я повернулась к ней, скорчившейся под одеялом. Ее худенькое тело содрогалось в ритме рыданий.
– Не плачь, Мария, умоляю тебя, не плачь.
Она взяла мою руку в свою и крепко сжала ее.
– Я хочу к маме… И к Прескотту… Я хочу домой…
Я держалась как могла, но меня подхватил и унес поток ее слез, и я заплакала впервые за много недель. Я прижимала ее к себе, отдавшись грозе, которая расколола наше небо, утопив наши долы в потоке слез. Я не знаю, сколько времени продолжалось это бурное горе, которому только голод и усталость положили конец. Мария попросила меня почитать ей сказку про разноцветную бабочку, написанную для нее в счастливые времена. Я взяла тетрадь со стихами и читала ей, пока она не уснула, держась за мою руку, как будто боялась, что, выпустив ее, она будет погребена под потоком мертвецов, неустанно преследующим нас. «Бабочка опустилась и прильнула к сердцу плачущего ребенка, и ее краски слегка поблекли… о далекой планете, такой голубой, что она завораживала целый космос… Земля пустилась в пляс…» Силы, в свою очередь, покинули и меня, я уснула, зовя на помощь дедушку.
