Я пришла в себя. Она увидела меня в ореоле своей музыки. Улыбнулась мне своей прекрасной улыбкой и заиграла веселую, звучную, заводную сонату, время от времени лукаво подмигивая мне. Теперь она играла для меня одной. Я чувствовала, что музыкой она хочет сказать мне то, что невозможно сказать словами. Перемена подходила к концу. И вдруг зазвучала любимая мамина мелодия, первая часть Лунной сонаты Бетховена. Мама часто играла ее в Мараше, в гостиной на рояле, стоявшем у окна, у самого неба. Когда я услышала первые ноты, все потаенные чувства вырвались из какой-то глубины внутри меня. Я хрипло застонала, в этом стоне было все, что не могло быть сказано. Я встретила взгляд Селены и пошатнулась. Почему она выбрала эту вещь? Был ли это знак, о котором я просила маму, глядя в небо? Музыка вновь унесла меня. Прислонившись к белой стене, я наслаждалась каждой нотой. Мелодия, такая прекрасная, такая печальная, проникла мне в самое сердце.
Соната кончилась, мы обе не двигались и молчали, словно боясь нарушить наполнившую зал благодать. Музыка и молчание были нашим первым диалогом. Зазвонил звонок: перемена кончилась.
– После пианино нас ждет жесткая посадка на уроке сестры Марты! – шепнула мне Селена.
Я улыбнулась, но музыка унесла меня так далеко, что противного голоса сестры Марты я даже не слышала. На уроке я часто поворачивала голову к Селене. Рассматривала ее точеный профиль. Да, она была очень красива.
Я еще держала дистанцию, но пианино сблизило нас. Мне было легко находиться рядом с ней в такие моменты, потому что не приходилось разговаривать. Я только чувствовала. Теперь на каждой перемене я вспоминала, что жива. Я всегда жила чувствами, но растеряла их по дороге. И вдруг поняла, что они не умерли и по-прежнему горят во мне.
Однажды Селена взяла меня под руку, когда мы выходили из музыкального зала.
– Когда я играю, из тебя брызжет страсть. Но когда музыка кончается, ты снова становишься такой, как была, – сказала она.
– А какая я?
– Стертая.
Вряд ли можно было подобрать более верное слово, чтобы описать меня. Как будто кто-то взял гигантский ластик и стер мою жизнь. Стер меня, в точности как я стирала написанные карандашом примеры в школьных тетрадях. Я не нашлась с ответом. Селена, видно, почувствовала мое смущение, весело потащила меня в класс и больше об этом не заговаривала. Рядом с ней моя жизнь стала полегче, потому что она обладала даром превращать в захватывающее приключение самое незначительное событие. Она всегда готова была посмеяться, даже в самых отчаянных ситуациях, и шутила над всем на свете. Она в совершенстве изображала монахинь пансиона и давала нам уморительные маленькие спектакли на темы нашей школьной жизни. Однажды она изобразила меня с ведром и тряпкой и показала, как я чищу умывальники, которые девочки постоянно пачкали. Под конец я в ее исполнении лежала на полу, почти в обмороке, и продолжала мыть, а девочки перешагивали через меня. Я поняла, что она хотела кое-что донести до воспитанниц. И действительно, в следующие дни многие девочки стали ко мне внимательнее и больше не разбрасывали свои вещи. Уж если Селена, решили они, одна из самых блестящих и всеми любимых девочек в пансионе, интересуется мной, то я, может быть, и не такое ничтожество! Так что они стали к нам добрее. Мария приписала эту перемену крепости своей веры. Я не стала ее разубеждать.
Селена не раз звала меня в гости по воскресеньям, но я всегда отказывалась. Я чувствовала, что не в силах познакомиться с ее семьей. Боялась, что придется отвечать на вопросы, рассказывать о прежней жизни, и я заплачу, боялась, что не смогу правильно есть и буду чувствовать себя не в своей тарелке. Был уже апрель. Мне вспоминались те первые дни ужаса, в который мы были ввергнуты много месяцев назад. Уже год без родных, далеко от всего, с единственным светом в ясных глазах Марии, которые все больше обращались к несуществующему богу. Однажды Селена взмолилась.
– Я заеду за тобой на машине с отцом. Пожалуйста, согласись!
Ей в конце концов удалось меня уломать. В следующее воскресенье я ждала у ворот пансиона, одетая в свою черно-белую форму, думая о Марии, которая не захотела поехать со мной. Я уже начала отчаиваться, уверенная, что Селена забыла обо мне, как вдруг увидела ее в подъехавшей машине. За рулем сидел ее отец Самир. Он тепло поздоровался со мной. Это был красивый мужчина, высокий, темноволосый, с пронзительными черными глазами, такими же, как у Селены. Он был в костюме и при галстуке. Я почувствовала себя еще более неловко в своей поношенной форме. По дороге я пожирала глазами город – дома из старого камня, обрызганные солнцем, толпу, будто охваченную истомой, старые разноцветные автобусы, ломящиеся под напором пассажиров, тележки, переполненные фруктами, розовые фисташки, издали похожие на букеты цветов…
