Захожу я однажды на кухню. Мартовское утро. Солнца еще не видно, но небо уже светлое – даже не знаю, что разбудило меня в такую рань. За самолично сделанным мной деревянным столом сидит она, и что-то помешивает в миске-салатнице, сурово и сконцентрировано в неё глядя. Я остановился, значит, стою, тоже на неё смотрю, и глазам своим не верю: неужто моя благоверная поправиться решила, и салатику майонезного собралась навернуть, пока я сплю?
Стою, молчу. В голове, спросонок, пустовато. Вроде как надо что-то сказать.
– Доброе утро, – говорю.
– Привет, – отвечает она таким тоном, будто любовница, которой от меня ничего уже более не надо, и которая собралась позавтракать и убежать по своим делам.
– Надеюсь, это для меня? – киваю я на салат.
– Нет…
Ещё бы! Я иного ответа и не ожидал, она ведь никогда мне завтраков не готовила. Она вообще готовить не умеет, чего и не скрывает. Могла бы мою стряпню похвалить хоть иногда, хоть для приличия и поднятия моей самооценки. Да куда уж там! Точит – только в путь, за ушами едва не трещит. Точит, и молчит – такова её скупая форма благодарности. Ну и пусть, мне всё равно приятно.
– А чего встала в так-у-у-у-ю, – зевая, говорю я, – рань?
– Есть охота…
Ещё бы! После вчерашнего, я сам как пожомканный пельмень, и это я должен хотеть есть. Но я почему-то не хочу. Хотя, признаться честно, устал я вчера быстро, и большую часть «работы» взяла на себя она. Ну а что? Мне уже тридцать, и вопрос половых контактов не входит ныне ни в тройку, ни в десятку приоритетов. Ну не хочу я столько, сколько она. И если верхняя часть туловища уже противится слюнявым домогательствам – нижняя этому ещё не обучилась. Приходится мучиться. Всё ради НЕЁ! А она после этого спит до полудня.
Я начинаю понимать, что здесь какой-то подвох, но какой именно – я ещё не понимаю. Глупо стою возле мойки. Говорю:
– Там каша «быстрая» ещё оставалась, вроде…
Это она приучила меня к этим кашам чёртовым. Я за всю жизнь их столько не съел, сколько за последние полгода. Но она жертва рекламы, и о фигуре заботится. Заботилась, кажется, до того утра.
– Хочешь, я фирменный омлет сделаю?
Она не хочет. Смотрит на меня: чего, мол, докопался? А я на неё смотрю, как всегда, прямо в глаза, как зверю хищному. И понимаю: нет больше никаких «как» – точно в самом деле зверь в неё вселился – глаза пустые и неподвижные, но не бессмысленные, и взгляд неморгающий, по львиному напряжённый.
Ещё бы, хотеть и молчать! Мой утренний холостяцкий рацион состоял из двух блюд, а теперь их стало три, только два моих уже закормили её не хуже, чем меня её каша.
Не выдержав этого дикого взгляда, я снова гляжу на салат. И тут начавший просыпаться мозг рапортует: хлеб и майонез на столе отсутствуют, зато присутствуют мандариновые шкурки и выжатая пачка сгущёнки. Спрашиваю:
– Ты, в самом деле, собираешься это есть?
– Хочешь попробовать? – отвечает она, и взгляд её вновь приобретает дозамужественную доброту.
– Нет, спасибо. Я бы водички попил…
– Сядь и пробуй, – говорит она, большой ложкой зачерпнув из миски дольку мандарина в сгущёнке и протягивая её мне.
Ну разве мог я отказать? Да легко! Да кому угодно! Только не ей – иначе и не женился бы.
– Послушай, мандаришка, – отвечаю я, медленно жуя сей кулинарный изыск, – у тебя странно меняются вкусы. – Вчера ты пила сладкое шампанское с икрой, до этого я объездил все магазины в поисках ежевичного джема, ещё раньше тебе вдруг захотелось вяленой оленины… ты, случаем, не того?
– Чего – того? – мямлит она, усиленно набивая рот дольками, и делая вид, будто не понимает моего намёка.
– Нет, ты скажи мне. Я хочу это услышать, – не сдаюсь я. – Да, дорогой, Пашуня, любимый мой, я…
Она не раз говорила о том, что не хочет детей, что материнство перевернёт всю её жизнь, что от многого придётся отказаться, а ведь у неё ещё столько планов построено и целей не достигнуто…
– Ну, скажи…
– Ага, – чуть помявшись, мычит она, и отворачивается к окну.
За стеклом пожар восхода охватывает крышу дома напротив. Она смотрит туда, жуёт, неестественно часто моргает, и по её правой щеке сбегает одинокая слезинка.
И пусть всё не романтично, мы не герои кино, а за окном не Париж. Пусть она впервые боится будущего. Пусть я слышу эту новость не в тех словах, в которых хотел. Всё это не важно, когда у нас есть МЫ: у неё – Я, а у меня – ОНИ…
***
Помню, как она приснилась мне в первый раз после расставания – я после этого дня три счастливый ходил. А случилось это тем единственным вечером, когда я совершил непотребщину, абсолютно непристойную для человека с чувством собственного достоинства – я задержался на работе.
