Сидел я, значит, за столом над бумагами. Надо было выдать очередную порцию креатива, а ничего не получалось, ибо в голове царила отрешённость от всего мирского – мысленно я был где-то далеко, в голове Кобзон напевал «Где-то далеко идут грибные дожди…», а где-то в дальнем конце коридора жужжала пылесосом уборщица. Подперев голову ладонью и закрыв глаза, я задумался. Задумался так крепко, что уснул. Полагаю, что столь крайняя, можно сказать – высшая, степень задумчивости знакома если не всем, то многим.
…ОНА. Я. Мой друг. Её подруга. Загородный дом. Мы с ней сидим на диване, они – за столом напротив. Лица у всех серьёзные – говорим только о вечном. Мне скучно, ведь их взгляды с моими не совпадают. Я думаю о том, как побалагурить. И вдруг ОНА спрашивает меня:
– Но ведь есть в жизни что-то, что тебя угнетает?
«Есть. Имя ему – одиночество по вечерам. Одиночество – это такая вершина, ниже которой падать уже некуда. Я многое мог бы о нём рассказать, но жаловаться не обучен, да и стыдно как-то и неуместно, перед девушкой-то. А ведь так иногда хочется поговорить, и гораздо чаще – высказаться или откровенно поплакаться. Хочется не сочувствия, но поддержки, не нежностей телячьих, а вовсе даже понимания и простого человеческого тепла. Но не от всех и любого. Мне плевать на общество – оно протухло давно. Мне нужен один-единственный человек, важный и незаменимый. И чтобы навсегда», – думаю я.
– Есть, – говорю, – есть такие вещи, но поговорить о них не с кем. Тебе рассказать хотел бы, но не могу – мы с тобой недостаточно близки.
В просторном зале первого этажа повисла тишина. Мой друг с моими приколами и острословием знаком, и локотком подталкивает подругу, чтобы та приготовилась к юморине. ОНА не «сечёт», и спрашивает:
– Ну и чего все затихли?
– О близости думают, о нашей, – говорю я, и пододвигаюсь поближе к ней, чтоб бедром коснуться.
– Да? – игриво-угрожающе спрашивает она.
– Да. О такой вот, – я кладу руку ей на коленку, потом чуть выше, и ещё. – Вот чтоб совсем прям близко-близко.
– Плоский юмор, солдафонский, – отвечает она, и подсовывает свою ладонь под мою, но не убирает её.
– Вообще-то, хорошая близость подразумевает взаимность, – говорю я и стараюсь переложить её руку на своё бедро.– Ты бы не была буратиной, поработала ручкой, что ли.
– Что ли? – спрашивает она, и лепит мне звонкую пощёчину.
– Я вообще-то за грудь тебя потрогать хотел, но побоялся, что ты засмущаешься, если при всех, – как могу наиграннее обижаюсь я в ответ, отсаживаюсь в сторону и продолжаю. – Ну так вот интересное о брёвнах, поленьях и взаимности. Поехали мы как-то к Игоряну на дачу, а печку топить нечем…
…Сколько можно «думать» в подобной ситуации и при таком положении тела? Может быть, секунды три, а может – несколько минут. А результат всегда один – голова срывается с «насиженного» места, и ты снова оказываешься в бренном мире. И я не стал исключением, но за те мгновения в цветных картинках со звуком рассмотрел то, о чём никогда и не мечтал, и что в конечном итоге стало начальной точкой в решении исхода моего холостяцкого бытия.
***
Иногда мне кажется, что она совсем не интересуется моей жизнью. Иногда мне кажется, что это не кажется. Наверное, это одна из причин моей любви. Так, вопреки всем литературным законам, я никому не даю на читку то, что пишу, а ей однажды дал. Она прочла. Я спрашиваю:
– Ну как?
– Что – как?
– Ну, где враньё, почему глупость, что изменить?
– Не, нормально всё.
– Тебе вообще понравилось?
– Да я как-то не задумываясь читала…
Я вообще безумно ценю то, что она не ставит меня в центр своего мира – она просто живёт и делает, что ей нравится. Так она жила до меня. Так же она жила бы и без меня. Сам я таким отношением к жизни и к ней похвастаться не могу, что тщательно скрываю. Кажется, что она об этом догадывается.
Она не перестаёт меня удивлять – она всегда разная, при этом всегда живая, настоящая. Внешность у неё благородная, и манеры великосветские, но раз за разом меня покоряет простота её желаний, а главное – способностей. Она полтишок водочки может закинуть одним рывком и не поморщиться; с мужским аппетитом может стрескать свиную отбивную, разве что не причавкивая; давным-давно бросившая курить, она, бывает, отнимет у меня сигарету, да так затянется, что мне за неё тревожно становится, а ей всё нипочём. Тут сразу ясно – на человека без фальши и не бегающего от своих желаний положиться можно всегда.
