– Это очень хорошо, что Вы не стесняетесь своих политических убеждений. Нас здесь не очень-то любят, – сказала она. – К тому же Ленинград – звучит очень мужественно и жизнеутверждающе.
– Это точно, – согласился я, – Шнуру это удаётся.
Шутка не прошла. Девушка вздохнула, и посмотрела на меня с сожалением, как на интернатовского недоумка.
– А я жалею, что у меня в паспорте Санкт-Петербург написан, – пожаловалась она.
– Если Вас это утешит, мы можем поменяться паспортами. Ненадолго…
Юмор явно не шёл, чего нельзя сказать о колонне. Мы двигались уверенно и ровно, словно боевым порядком. В наших рядах царил дух озабоченного единства. На нас косо посматривали окружающие. Мне было стыдно.
Всё также чётко, как на параде, мы прошагали два квартала вверх, и свернули на Московскую. Напротив вновь отстроенного храма сбавили ход. Эти твари громко переговаривались и плевали на асфальт. Звучали тупорылые неуместные лозунги. Краснопузые испытывали трепетную ненависть.
Свернули направо, затем ещё раз. Остановились у Дома Молодёжи. На сколоченной ко Дню Победы трибуне вырос сутулый молодой человек в красном галстуке и брюках с плохо отглаженными стрелками.
– Товарищи! – призвал он в микрофон. – В этот день…
В этот день я был на высоте. В смысле – на подъёме. Короче говоря, ожидания, как обычно, превосходили реальность. Делу это, конечно, не способствовало.
– … как завещал нам наш вождь…
Парня на трибуне, в колонне почему-то оставшимся незамеченным, я сразу узнал по голосу. Это был мой одноклассник, а ныне председатель местной партийной ячейки – Сашка Кузнецов. Ещё в школе, на уроках истории, он увлечённо слушал бубнёж старого марксиста Маноцкова про большевиков и апрельские тезисы, при этом глаза его неестественно поблескивали. Помню, как в шестом классе он упал с лестницы и сильно ударился головой. Наверное, это было как-то связано…
Да нет, точно связано. Разве иных в партию принимают?
– …стройные ряды Ленинского комсомола…
Я посмотрел на стройную комсомолку, столбом застывшую рядом со мной. Не моргая, она смотрела на своего кумира, зато губы её безмолвно шевелились в такт его словам. Кроме того что она была и без того симпатичной и нравилась мне, этакое поклонению идолу лишь добавляло её облику высоконравственной страсти. Мне даже показалось, что она была готова отдаться ему прямо сейчас, на трибуне, при всех.
Вдоволь налюбовавшись, я перевёл взгляд на Сашку, а её толкнул локтем в бок. Вернее, хотел в бок, но не учёл разницу в росте – при её метре с кепкой, удар пришёлся в правую грудь. Почувствовав приятное в теле и неловкое на душе, я не решался посмотреть на неё.
Время затягивалось, и оставляло в душе волнительно-уродливые следы. Мой план не спешил претворяться в жизнь. «Где же он? – подумал я».
– Вы хотя бы представились, что ли, – сказала она, – а то так сразу…
– Простите, – ответил я, таки взглянув на неё, – я не это имел в виду.
– Да-а-а? – впервые в её голосе прозвучали игривые нотки.
– Да чтоб меня из пионеров выгнали, – сказал я и, протянув ей руку, добавил, – Паша.
– Даша, – протянув свою маленькую ладошку, ответила она.
– Очень приятно. А где Вы живёте, Даша?
– В Красном Селе, на улице юных Пионеров, между прочим. Мне кажется, что это очень символично.
– А что, где-то встречаются пожилые?
Не отпуская мою руку, она расхохоталась. Рядом с ней мне хотелось веселиться и балагурить. Весенний воздух наполнялся сладким ароматом успеха. Окончательно решив отбить у Сашки её симпатию, я соврал:
– А знаете, у меня дома есть дореволюционное издание «Капитала»…
Но тут появился он.
– Ленин, Ленин, пионеры, комсомол, – брезгливо крикнул из толпы неуверенный ленивый голос. – Смутьян в кепочке, ваш Ленин…
Это был мой агент-провокатор. Он был нетрезв, помят и хмур. Он действовал в чётком соответствии с планом операции.
Его фамилия – Жигалов.
Не подходя вплотную, толпа сгущалась вокруг него, как июльские грозовые тучи. Синели ненавидящие взгляды. Злой шёпот трепетал чужие уши.
Растаяв в нерешительности, он запел:
– Боже царя храни…
Инцидент не остался незамеченным. Кузнецов замолчал. Рядом с ним возник юркий малый, отчаянно жестикулирующий и что-то ему объясняющий. Ситуация накалялась и выходила из-под контроля. Мелкой, неожиданно возникшей в толпе потасовки явно не получалось. Агент забыл свои слова: «Демократия в опасности, граждане!». Мне пришлось вмешаться:
– Ну он же пьян, товарищи, – говорил я, пробиваясь сквозь людскую массу, – не обращайте внимания. Что с него взять, с ослеплённого капиталистическими ценностями, а?
Продвигаться было тяжело. Казалось, что я вязну в липкости потных коммунистических ладошек. Оказалось, что это всего-навсего Даша вцепилась в мою куртку и пыталась не отстать. Она кричала:
– Да в самом деле! Сейчас мы его уведём отсюда! Не прерывайте торжества!
Уж не знаю, узнал ли меня Сашка, но он промычал в микрофон:
– Товарищи! Не обращайте внимания! Это всего лишь очередная провокация! Ведь мы привыкли, что вокруг нас вьются недобитые пережитки империализма, и поэтому призываю вас сохранять спокойствие и нейтралитет, товарищи!
