Правда, что лучше, моросящие холодные капли или изнуряющие жаркие лучи, каждый решает для себя сам. По мне в тридцать три градуса есть как минимум один, но очень весомый плюс: девушки начинают оголяться. Сильно оголяться. Есть и минус – оголяются и те, кому лучше этого вообще не делать. Невольно вспомнился довольно забавный закон, принятый в итальянском городе Тропея: там черном по белому написано, что «женщинам, которые толсты, уродливы и некрасивы, запрещается появляться на пляже в раздетом виде»; данным правилом пользуются лишь «молодые женщины, которые достойны того, чтобы превозносить красоту женского тела». Так и хочется посочувствовать полицейским, которые вынуждены, что называется, отделять зерня от плевел, однако стоит отдать должное итальянским чиновникам. Смотря за тем, как на двух упитанных школьниц едва ли не трещат по швам рубашки, а юбки настолько короткие, что выставляют на обзор войну жировых отложений с циллюлитом, я невольно согласился стать добровольцем в этой неравной битве красоты и уродства.
Раньше, в конце мая, из года в год, меня частенько можно было найти блуждающим по центральном парку с улыбкой на лице. Будучи достаточно любвеобильным, я испытывал какую-то неземную тягу к этим неопытным, задорным, порывистым, громким (в разных пропорциях), пьяным (в одинаковой величине) особям женского пола в почти единой форме и отличающимися друг от друга только размерами – груди, опьянения и похоти.
Да, можете смело швырять в меня камни, булыжники и даже помидоры – я признаюсь в своей любви к школьницам. Вернее, к вот этому вот дню, так сказать, переходному периоду от «мне еще рано, у меня даже выпускного не было» до «эй, а кто здесь самый симпатичный старшекурсник, ммм». Кто-то скажет, что это чересчур, и по моральным, и по юридическим мерками, мол, девочкам даже нет восемнадцати, а ты к ним уже пристаешь, дряхлый старик. Другие просто молча отвернутся и перестанут здороваться, когда узнают, что два предыдущих года я непременно уезжал домой не один, а с какой-нибудь симпатичной и – в основном – романтичной особой. В любом случае, на все это у меня будет не один, не два, а сразу три ответа.
Во-первых, у нас не Гавайи, где если соседке по койке нет еще восемнадцати лет, ее родители, вне зависимости от того, кто был инициатором нахождения на этой самой койке, получают в «подарок» наказание в виде трех лет исправительно-трудовых работ.
Во-вторых, я всегда говорил, говорю и буду орать о том, что если девушка не склона к сексу с первым знакомым, как бы ее не совращали, ничегошеньки не получится. Все зависит исключительно от женской природы. Если говорить прямо – сучка не захочет, кобель не вскочит.
Ну и наконец, в-третьих и самое главное: ни одна из тех двух милых, обаятельных, таких юных и невинных, таких еще только познающих суровую правду девочек, – ни одна из них не оказалась в моей постели девственницей. Повторяю для тех, кто сразу не врубился: между ног у каждой семнадцатилетней выпускницы побывал уже чей-то экспресс. Как потом всегда выясняется в знаменитых постельных разговорах под тегом «aftersex», одна из них потеряла невинность – внимание – в двенадцать лет, причем – внимание – в компании военных курсантов, где – просто аларм! – находился в тот момент ее двоюродный брат.
После этих рассказов, слишком невероятных для того, чтобы быть выдумкой в устах неокрепших мозгов не самой сообразительной девушки, начинаешь задумываться о многом. Например, о том, что жизнь зачастую удивляет сильнее, чем любой самый навороченный сюжет. Немного подслащает горькую пилюлю под названием «it is wonderful life» понимание того, что в средневековье некоторые девушки в тринадцать лет уже рожали. И это было нормально и в порядке вещей. И ничего, никто от этого не умер. Ну, или почти никто.
В-четвертых, спасибо, Государственная дума, за возраст сексуального согласия. Пункт, от которого поежится любой родитель, пункт, на который достаточно часто смотрят парни, любящие девушек помоложе. Пока что я был в когорте последних. Что будет, окажись я чьим-то отцом, думать совершенно хотелось.
…Такие мысли медленно и спокойно курсировали в моей голове, пока ноги несли тело вдоль заставленной деревянными лавками площади в сторону киоска с мороженным. Брикет давно уже упокоился внутри меня, а жара была невыносимой. И когда я уже готовился достать смятые купюры из кармана, как в каком-то слезливом фильме, мои глаза нашли ее.
Нашли, раздели, оценили и снова одели. Честно сказать, одели только клетчатую, в шотландской манере, юбочку (забыв, разумеется, про нижнее белье), белоснежные гетры и черные, с серебряными линиями, туфли на высоком каблуке.
