Тропа спускалась с холма, где стояла церковь, в низину, где редкий лес переходил в голую равнину. Деревья вокруг были старыми, с кривыми стволами и голыми ветвями, что тянулись к небу, как скрюченные пальцы. Их кора, потемневшая от времени, местами отслаивалась, обнажая серую древесину, а под ногами хрустели опавшие сучья, ломкие и сухие, как кости. В воздухе висел слабый запах сырости и гниения – не резкий, но настойчивый, будто земля здесь давно пропиталась чем-то недобрым. Лёва бросил взгляд на одно из деревьев, заметив глубокие царапины на стволе – длинные, неровные, словно кто-то когтями рвал кору.
– Это что, зверь? – спросил он тихо, не останавливаясь.
Никола хмыкнул, не оборачиваясь.
– Не зверь. Ходок. Или его слуги. Они тут бродят, когда артефакт близко.
Валера стиснул зубы, но промолчал, только ускорил шаг. Тропа вилась между деревьями, то ныряя в тень, то выходя на открытые участки, где солнце слепило глаза, отражаясь от инея, что покрывал траву тонкой коркой. Справа мелькнула река – та самая, что текла у деревни, – её воды были мутными, почти чёрными, и поверхность едва шевелилась, как застывшее зеркало. Над ней поднимался лёгкий туман, цепляясь за голые кусты вдоль берега, и Лёва невольно вспомнил русалок, с которых всё началось.
– Хоть бы без них обошлось, – пробормотал он, потрепав Евдокима по перьям.
Дальше лес начал редеть, и вскоре они вышли на равнину, где вдалеке показались очертания деревни. Покосившиеся избы, что ещё вчера казались живыми, теперь стояли мрачно и пусто, их крыши провалились ещё сильнее, а окна темнели, как глазницы черепов. Колодец, заваленный камнями, торчал посреди тропы, как немой свидетель их ночного ужаса. Но теперь всё выглядело иначе – тишина была не просто угрюмой, а мёртвой, и даже ветер, казалось, обходил это место стороной.
Путь занял не больше часа, но каждый шаг ощущался, как шаг в пропасть. Земля под ногами была твёрдой, местами потрескавшейся, и кое-где виднелись ямы – небольшие, но глубокие, словно кто-то рыл их снизу. Никола остановился у одной, присев на корточки, и провёл рукой по краю.
– Свежие, – сказал он, выпрямляясь. – Ночью копали. Может, Ходок, может, те, что за вами гнались.
Валера кивнул, чувствуя, как артефакт в сумке нагревается сильнее.
– Значит, они знают, что мы идём, – сказал он тихо. – Надо быть начеку.
Лёва сжал посох, оглядываясь. Евдоким крякнул, уставившись на деревню, и его перья слегка взъерошились, будто он чуял что-то впереди. Тропа вела прямо к первой избе – той самой, где они ночевали у Марфы, – и её дверь, подпёртая посохом Лёвы ночью, теперь висела на одной петле, раскачиваясь от лёгкого сквозняка. Деревня ждала их, молчаливая и зловещая, как пасть, готовая захлопнуться.
Глава 35.
Путники стояли на краю деревни, глядя на покосившиеся избы, что молчаливо высились перед ними. Валера сжимал сумку с артефактом, чувствуя, как тепло диска пробивается сквозь ткань, Лёва держал посох наготове, а Евдоким, сидевший на его плече, шипел, оглядываясь по сторонам. Никола стоял чуть позади, топор в его руках казался продолжением его суровой фигуры, а рыжая борода шевелилась на ветру, что внезапно усилился. Солнце, ещё недавно освещавшее тропу, скрылось за плотными тучами, которые навалились на небо тяжёлым, свинцовым одеялом. Свет померк, и над деревней нависла тьма – не просто сумерки, а что-то более глубокое, почти осязаемое, как дыхание невидимого зверя.
Туман начал сгущаться, поднимаясь от земли, словно пар от горячей воды. Он стелился по тропе, цеплялся за ноги путников, окутывал избы и колодец, превращая их в смутные силуэты. Ветер стих, и тишина стала такой плотной, что в ушах зазвенело. Лёва шагнул вперёд, но замер, почувствовав, как воздух вокруг сгущается, становится липким и холодным.
– Валер, – шепнул он, – что-то не так…
Валера кивнул, его рука невольно сжала артефакт сильнее. Диск в сумке задрожал, и тепло переросло в жар, будто он ожил, отзываясь на происходящее. Никола поднял топор, прищурившись в туман.
– Это не просто погода, – пробормотал он. – Оно начинается.
И тут деревня ожила.
Сначала это было едва заметно – слабый скрип ставень, шорох соломы на крышах, лёгкое дрожание земли под ногами. Но затем изменения ускорились, и путники замерли, не в силах отвести глаз. Покосившиеся избы, ещё минуту назад выглядевшие заброшенными, начали преображаться прямо у них на глазах. Стены, покрытые трещинами и плесенью, разгладились, дерево потемнело, но стало крепким, как будто только что срубленным. Крыши, провалившиеся и гнилые, выпрямились, солома на них стала золотистой, свежей, будто её уложили вчера. Окна, что зияли пустыми глазницами, затянулись мутным стеклом, а из щелей между досками начал пробиваться слабый свет – тёплый, дрожащий, как от очагов внутри.