— Наоборот, сделаю это с удовольствием. Всегда полезно вспомнить то, о чем когда-то писал. — Миркин на некоторое время замолчал, я терпеливо ждала, когда он снова заговорит. — Понимаете, дорогая Марта, для меня с ранних лет искусство было главным смыслом существования. Причем, я любил все его виды: кино, живопись, музыку. Но, в конечном счете, отдал предпочтение театру. И всегда считал, что сделал правильный выбор.
— Почему именно театру, Яков Миронович?
— Я всегда считал, что подлинное искусство возникает тогда, когда устанавливается связь между его творцом и зрителем. Причем, не формальная, а глубокая, когда зритель превращается в непосредственного участника перформанса. Когда его захватывает то, что он видит, когда это становится, пусть даже не время, частью его жизни. Не мне вам говорить, как сложно этого добиться, и как редко такое случается.
— Да, это так, — подтвердила я.
— И тогда я задался вопросом: а что способствует установлению такой связи, каков ее механизм?
— И какой?
— Гибкость и изменчивость. Мир же постоянно меняется, то, что волнует людей в одно время, оставляет безразличным в другое. А теперь посмотрим на виды искусства. Книгу, пусть даже самую гениальную, написали, и она навсегда остается такой, какой ее создал автор. Фильм сняли — и больше он не меняется. Картину написали, и пусть она самая распрекрасная, но она висит в музее или в чьей-то частной коллекции, но каждый день встречает вас одним и тем же сюжетом, одними и теми же красками. То же самое с музыкой, она остается неизменной с того момента, как ее сотворил композитор. Да, возможны разные интерпретации разных исполнителей, но диапазон все тут же небольшой. И только театр способен все время кардинально меняться. В зависимости от прочтения режиссером и актерами одна и та же пьеса может иметь многие смыслы, подчас противоположные друг другу. В свое время я даже написал небольшую книжку, в ней я сравнивал разные постановки одних и тех произведений. Я хочу сказать, дорогая Марта, что по сравнению с театром ни одно другое искусство не имеет такой гуттаперческой силы, не обладает таким потенциалом для изменений. Ни один вид искусства не может сравниться с театром по возможностям откликаться на запросы времени и зрителей.
— Да, это правда, — согласилась я. — Знаете, Яков Миронович, теперь я понимаю, что тоже всегда так думала, только не знала об этом.
Миркин рассмеялся.
— Рад, что мы с вами единомышленники, дорогая Марта. Впрочем, никогда в этом не сомневался. Беда в том, что крайне мало театральных деятелей понимают это свойство театра. А еще меньше тех, кто умеют его хорошо применять. В реальности театр склонен к такой же консервации, как другие виды искусств. И еще хочу обратить ваше внимание на одну деталь. Театр отличается тем, что между сценой, где идет действие, и зрителями почти нет зазора, — расстояние крайне мизерное. А это означает, что он обладает максимальным потенциалом воздействия на сидящих в зале. Возможно, книга имеет сходные возможности, но это всегда индивидуальное влияние на читателя, а театр способен менять коллективное сознание, делать его лучше. Я не исключаю, что это самый важный эффект, на которое способно искусство.
Миркин замолчал, молчала и я, переваривая услышанное.
— Яков Миронович, я согласна с каждым вашим словом, но что делать в таком случае мне? Я не представляю. Там, где работаю, ничего этого нет. И я понимаю, что и не будет. И как я должна поступить?
Неожиданно для меня Миркин развел руками.
— У меня нет готового рецепта для вас, дорогая Марта. На этом вопросе сломались многие, не найдя на него вразумительного ответа. В мире так много косности, она покрывает буквально все толстенным слоем, что избавиться от нее удается мало кому.
— Очень оптимистично, — невольно хмыкнула я.
— Именно только в этом и заключается оптимизм. Больше ни в чем я его не вижу. Вы из тех немногочисленных людей, которые ведете схватку с этой коростой.
— Да, побойтесь бога, Яков Миронович! Какая схватка, что я могу. Не начинала и не собираюсь начинать. Не потому что не хочу, а потому, что мне это не по силам.
— Что значит, не начинали схватку, вы ее уже во всю ведете, дорогая Марта. Неужели вы это не видите?
— Хоть убейте, не вижу.
Несколько мгновений Миркин размышлял.
— Не хотите видеть, вот с этим соглашусь. Но вы уже не сможете остановиться. Даже не пытайтесь, будет только хуже. Самая вредная остановка — остановка на полдороге. Вы разочаруетесь в себе, и с этим вам будет жить очень трудно.
— Но я тогда все потеряю! — с негодованием воскликнула я. — Хотите, чтобы я осталась ни с чем?