Вдруг все кошмары отступили, как при лунном отливе, и стало намного лучше, не так угнетающе и страшно, басы зазвучали мягче, тянущиеся к нему руки дарили почти то тепло, к которому он всегда стремился.
По губам проехалась склизкая головка, и Тэхён послушно открыл рот. Таких больших размеров он никогда не обхаживал, и угодить удавалось с трудом, он задыхался, когда член проезжался по гортани. В наркотическом угаре перепробовал на вкус и запах члены и жёсткие лобки. Уставая, он отворачивался, но получал удары и глотал кровь, а крови было много. Наигравшись в прикроватной зоне, его уложили на качели, что успели закрепить до того. И началось самое больное, нескончаемое трение; боль то пропадала, то прокатывалась десятикратно тяжёлой многотонной машиной.
Их было много, желающих дорваться, оставить на молодой коже отпечатки пальцев, измазать его в естественных жидкостях. Тэхёну говорили сальные комплименты и продолжали засаживать с обеих сторон, его лапали, щипали и кусали, совали язык в рот и нюхали пятки, подмышки, впадинки. Могли бы добраться до его внутренностей - сожрали бы заживо.
Подавившись несуществующей рвотой, он опять отключился.
Убаюкивающее покачивание, напоминающее океанскую благодать… Высоко в лазурном небе кружили чайки, то ли белые, то ли розовые. На пляже пустовало. Лишь один мальчик безучастно ковырялся в песке. Тэхён подошёл к нему и окликнул. Мальчик поднял голову и… Тэхён оглушительно закричал, увидев вместо детского лица разорванную пасть и зияющие чернотой глазницы некогда… женщины. Она взывала о помощи, она старалась доказать ему, что они знакомы. Он же убегал, а песок превращался в хлюпающий сгусток, оплетающий щиколотки. Кажется, он погиб в той трясине, погиб неоднократно.
Когда он закричал снова: звука не было. Кто-то залепил ему лицо семенем, вытер о скулу член и, покашливая, удалился. Последний из них. Сколько это длилось, Тэхён не имел понятия. Каменные швы комнаты источали терпкий запах пота, прения, но так резко пахло от него самого, чужеродно. Он лежал на качелях, запрокинув голову, и изредка подёргиваясь, сбивая остаточную дрожь и нащупывая руками саднящую кожу. Его знобило, поясница надорвана, задней мышцы он практически не чувствовал. Скрипело на зубах, под языком горько: переел спермы. И глотать было больно, желваки рвало так, будто рот не смыкался с рождения.
Сколько таких раз грянуло после…
Следующие (может быть, сутки) его замазывали и лечили, дав какое-то время на отдых, но он знал, что это наверняка ненадолго. Тех чокнутых действительно возбуждало его тело, беспомощность, податливость и сам факт безнаказанности. Им пользовались, пуская по кругу, пользовались и потешались. С каким-то ритуальным фанатизмом они набрасывались на его сломленную силу и алчно подъедали ещё целое. Плакать он так и не научился, и слёзы превращались в металл. Человек, несущий к его телу не венки, а жаждущих отведать свежатины, вскоре превратился в палача, оплывшее жиром пятно. Правда, Тэхён отличал его прикосновения среди великого множества, распознавал голос. Потому ли, что он чаще всех навещал его и трахал, возомнив, что имеет право первого или же просто оттого, что память Тэхёна вбирала кошмары подетально.
Заточение. Грязная утка. Симптомы простуды.
Дотягиваться до значимого - покуда позволит ошейник, кандалы не давали свести счёты с жизнью, передвижение ползком стало единственно верным способом изучения пространства. В подвале то жарко, то холодно. Если то - подвал, конечно. Заброшенное помещение, наполненное хламом и источающее дурное амбре. После отходняка от наркотиков часто колотило и сушило горло, состояние здоровья ухудшалось.
Тэхён умудрялся грызть себе ногти, зачастую отвергал пищу и ссыхался, воспринимая заботу со стороны - в виде омовений и кормёжки, обработки ран, как часть рокового плана по замедленному его уничтожению. Чем чище его намывали приходящие чёрствые женщины, тем опаснее становилась грядущая «ночь».
Цепляться за рассудок становилось всё сложнее, заниматься самовнушением, что его всё-таки ищут или, по крайней мере - совсем скоро убьют. Он сидел на привязи, слушая шорох забредавших крыс, дни и ночи перемешались и стали частью неопределённой вечности. Двоилось в глазах, и мысли соскакивали с логичных выводов в бездну. Бывало, что он часами смотрел в одну точку, пока с отсыревшего потолка падали капли и ударялись об алюминиевую миску. Его конечности казались как никогда тонкими, щёки впали, кожа будто истончилась, просвечивая вены, и вокруг глаз образовались тёмные круги. Сухие длинные кисти напоминали гротескных паукообразных. Но Тэхён не становился уродцем и почему-то не вызывал отторжения; он параноидально верил, что им - тем скотам, нужно выкорчевать его волю, и тяга не зависела от физической привлекательности.
