Каждый день Чимин приходил к нему в настроении, готовый поделиться теплом, а выходил, чуть ли не плача. Чонгук навещал чуть реже, по всей видимости опасаясь смотреть на то, что происходило с их общим героем. Под маской всё того же Тэхёна залегла несмываемая мраморная тень, познавшая надругательство и жестокость. Пусть он поправлялся и приходил в форму, да и говорить начал с той же интонацией, что и раньше, но взгляд его переменился раз и навсегда, став отчуждённым и далёким, голодным и заострившимся на любую опасность. Он выжидал, когда сможет подняться и победить страх, он бился за своё разорванное «Я» и чинил выломанный хребет, не желая проводить жизнь в постели, как недобитый старик.
Как и подсоленной пищи, свежевыстиранного белья и тишины, Тэхён требовал присутствия Чонгука, хотя также испытывал нужду и в обществе Чимина, его заботливом бдении и ласковых улыбках. С ними бывало всяко спокойнее, легче. Особенно позже, когда терапия возымела какой-то успех. Тэхён знал, что всем известно, как с ним поступали, знал, о чём они трагически молчали, напуская дружелюбно-сочувствующий вид. И не обижался на их поведение. Временами он мог даже посмеяться от души, если Чонгук и Чимин захаживали вместе и устраивали словесные склоки. Когда смеялся Тэхён, друзьям его делалось дурно. У Тэхёна никогда не улыбались глаза, застыв заледеневшими озёрами.
В гостях часто бывал и Марко, он приносил фрукты, ставил какую-нибудь джазовую музыку и неспешно говорил с Тэхёном о взрослых вещах или даже о самых обыденных, никак не касающихся мафии, о каких не поговоришь со сверстниками; в какой-то момент Тэхён подумал, как было бы хорошо, если бы у него действительно был такой отец.
Но неизбежно проступали и последствия: участившиеся приступы невроза; правая рука, которая держала либо столовый прибор, либо чашку, начинала биться и колотиться, словно пропуская ток. И контролировать это мыслью Тэхён не мог, он пугался самого себя, и механизм приступа ходил по замкнутому кругу.
Не вытерпев бездействия врачей, Марко забрал Тэхёна домой и нашёл заграницей лучшего психиатра, с которым тот проводил по несколько часов ежедневно.
Спустя два месяца его состояние заметно улучшилось, он бесстрашно посещал улицу, гулял по саду в компании друзей, его хватало на длительные разговоры. Они могли даже пойти в тир, чтобы пострелять, но Тэхёну пришлось осваивать стрельбу с левой руки, поскольку на правую он не возлагал больших надежд.
Щадящая терапия проходила фоном, медикаментозное лечение было бы бесполезным, если бы не полновесное естественное.
Оправившись телом, Тэхён особенно врастал в те умиротворённые вечера, отрезанные от мира, где они замирали наедине с Чонгуком, освободившимся от дневных забот. Когда солнце почти садилось, тот заходил в выцветшую золотом комнату и забирался на кровать, что стояла перед окном; за ним часто шумел дождь. Не говоря ни слова, они садились друг к другу вплотную и скрещивали ноги, залечиваясь на ощупь. Важно было гладить, замазывать, затирать, отогревать поцелуями. Затылок, шея, плечи, грудь и живот, поясница. Уронив голову Чонгуку на плечо, Тэхён заживал.
Близость служила защитным коконом, Тэхён представлял, как Чонгук покрывает его тело подобно густому бальзаму и не даёт просочиться никому и ничему чужому. Это исцеляло лучше прописанных таблеток. Как и его невесомые поцелуи, скапливающиеся на губах, ласково опускающиеся к шее. Тело Тэхёна принимало лишь его притязания, стремилось ему навстречу.
Иной раз Чонгук просто притягивал его голову к груди и поглаживал, пропуская пряди волос сквозь пальцы и глядя в далёкое далёко, его терзала какая-то неведомая беспричинная печаль. Позже она перерастала в участившиеся поцелуи, Чонгук подгонял их к чему-то важному, он хотел успеть. Тэхён приходил в себя, просыпался, он ощущал, что Чонгук хранил его прежнего, хранил и оберегал, как снятый давным-давно слепок. Он увлекал его за собой, требуя войти в одну реку дважды.
В один из вечеров это случилось снова, воссоединение, написанное с чистого листа, не животное или пропаренное страстью. Событие редкой нежности, единственное в своём роде, неповторимое. Чонгук зацеловал его сверху донизу, прикасаясь с запасом, осторожностью. Тэхён содрогнулся под ним и, окольцевав руками спину, впился в лопатки ногтями. При первом толчке вскинулся, застонал, но стерпел. Чонгук - не они. И он впустил его вместе с подвальной сыростью, а нашёл только соль на виске, смазав её губами. Растворялись полузабытые мороки. Чонгук приливным волнами оседал на коже. Он мог забрать это, мог забрать всё плохое - и развеять. И Тэхён отдавал ему ту боль, наслоившуюся и тяжёлую, отдавал и царапался, грыз его и щедро одаривал синяками. Движения насыщенные, кожа склеилась, и в момент - ореол света, исходящий будто бы от них, но выше.
