— А ты, — Тэхён жгуче посмотрел исподлобья, ещё чуть-чуть, и он встал бы, чтобы подраться. И совершенно нелепым звучало следующее, не присущее им, инородное, тихое: — Ты… оставишь меня?
Наверное, Чонгук ждал этого вопроса. Расстановки приоритетов. Встав коленом на край кровати, он притянул Тэхёна за шею, склонился над ухом.
— Я оставлю тебя, Тэхён. Так будет лучше. Лучше я сам уйду, чем когда-нибудь сдохну у тебя на глазах или ты у меня. А если ты хочешь знать, что я чувствую… — Тэхён уцепился за его шею и неоднократно попросил заткнуться. — Нет, я скажу. Мне жаль.
Прикусив язык, Тэхён стерпел. Потому как лучше услышать это, нежели отрицательное и разбивающее «нет», вообще - вдаваться в подробности, ковыряться в усложнённых узорах мальчишечьих чувств. Они ведь не слабачки какие, чтобы срываться на тупую патетику, да и Тэхён предчувствовал, что это когда-нибудь случится, их разведут если не разногласия, то случайная пуля. Да разве знал, что будет настолько тошно просто от того, что Чонгук подастся в отступники?
— Почему ты так… почему сейчас?
— Я уже всё сказал и решил. Извини. Время прощаться, — Чонгук отстранился и сделал шаг к двери.
Было унизительно и одновременно - правильно, пусть и далось без малейшего признака гордости. Тэхён забыл о ней, метнулся к нему и вместо того, чтобы хорошенько ударить… обнял, чувствуя себя раскисающим идиотом.
— Не уходи.
Чонгук вроде бы затаил дыхание, касаясь его талии, вроде бы хотел поддаться искушению прижаться к губам, но… оторвал его от себя, соблюдая нарочитую небрежность. И действительно - ушёл. Во что трудно поверить. От сгоревшей ночи на руках - дождливая обёртка. Он кричал ему вслед. Громко или нет, не столь важно.
В других условиях, не будучи таким запуганным и израненным, Тэхён рванул бы за ним и встал на дороге преградой, потребовал бы объяснений, врезал бы ему от души. Но, ступив за порог, он ощутил небывалый ужас перед обстоятельствами, перед расстелившейся в коридоре темнотой и вернулся обратно. Казалось, Чонгук растворился там навсегда. А цепи оставались при Тэхёне, сковывая конечности, они так по нему скучали, как и безобразные чужие лица, хороводом завертевшиеся вокруг.
Только тогда всё запёкшееся в памяти насилие возымело силу, обрело контуры и превратилось в тяжёлую психологическую травму. Когда сорвало предохранитель.
***
Сгущались сумерки, на небе кто-то неумело высек сияющий полумесяц, вдалеке, у прибрежной дороги, горели фонари и проезжали редкие автомобили. На диком пляже бухты отсыревали аспидные валуны. Море шуршало, по-зимнему обдавая прохладным ветром, но от быстрых шагов делалось даже жарко. Тэхён брёл по берегу в безмолвном напряжении, захлёбываясь уничтожающим тотальным одиночеством…
Несколько суток после прощальной ночи он ни с кем не разговаривал, отказывался от еды и впадал в крайности, то словесно избивая ни в чём не повинных служанок, то оставаясь под одеялом с утра до вечера. Вкус настоящей депрессии оказался ужасен. Уход Чонгука - как значительное потрясение, внезапное. Тэхён не знал, за что хвататься, обнаружив среди поползших слухов, что один из «любимчиков» Марко нарушил омерту. К нему приходили, докучали вопросами. Может быть, Чонгука похитили? Забрали? Чонгук о многом знал, включая внутренние секреты семьи. Но если их не вытрясли из Тэхёна, только потому, что провоцировали Марко, то какой смысл браться за другого мальца? Ту версию отмели быстро и сошлись на мнении, что он просто дал слабину и вышел из дела, струсил. За его устранением закрепили одну из групп. Правила есть правила.
…Так с горестью сообщил Чимин, для которого поступок Чонгука считался невероятно подлым, но не предосудительным. Тэхён закрылся от всех, в том числе и от него. Нет ничего труднее, чем видеть страдания любимого человека и не знать, как помочь. Чимин побывал в таком положении, он не навязывался, не старался оправдать Чонгука или посыпать гадостями, он слушал, как это делал Тэхён, который злился, разочаровывался, а после приходил к выводу аболютно противоположному, жалея его и всё то, что ему приходилось делать ради иллюзорной семьи.
— Да, он часто говорил, что хочет бросить всё это, — Тэхён вдруг хватался за руки Чимина.
— Знаю, Тэхён.
— Да-да… Ему не нравилось. Мы с ним похожи, верно? Но он всё же другой.
И он снова затихал, ни на что не обращая внимания и погружаясь в собственные мысли или беспокойные сны. Ещё пару недель он пребывал в относительной кататонии, впадая в буйные истерики, а после остерегаясь малейшего шороха. Чимин сопровождал его повсюду и молился, чтобы эта скотина-тоска по Чонгуку скорее закончилась, оборвалась в Тэхёне и перестала ныть и съедать его нервы. Да, вскоре она оборвалась. Но вовсе не так, как загадывал Чимин, а в чёрных, скорбных тонах.
Конечно, Чонгука нашли и довольно быстро. Говорят, он погиб, отстреливаясь до последнего. Решение похоронить его с должным приличием принял Марко, хотя дезертирам таких почестей не оказывали.
