Соблазн был велик. Пожалуй, Юнги нащупал ту точку пересечения с реальностью, которая до сих пор возбуждала в нём запрятанное настоящее, кипящее энтузиазмом. До поры до времени он боялся этой своей части, всю жизнь избегая её подкормки. Она переела незаметно.
Двум изощрённым умам в голову пришли схемы торговли на чёрном рынке, о точках сбыта Юнги узнавал непосредственно в процессе. Друг познакомил с другими друзьями. Умения и знания Юнги были настолько полезны, что его тут же вознесли в ранг святых. Просили его о малом: давать советы, проверять качество. Опасные авантюры, каких он скрыто жаждал, побуждали к дальнейшим завоеваниям уважения, расширению контактов. Он подумал, что это не так уж и плохо: делать то, что нравится. Именно этому его и учили.
Но цепи разорвало, снесло крышу, когда накрыли первые оглушительные успехи, потекли реки хрустящих банкнот. Это были самые лучшие женщины, самые качественные наркотики и одуряющие вечеринки. Двойственность рождала некоторый скепсис относительно правильности избранного направления. Юнги прилежно читал наизусть псалмы и молился днём, а ночью трахался, пока не подгибались колени, он любил пожёстче и не нежничал, перенося войну в постель и идя на износ.
Новая жизнь пахла очаровательно и сладко, то есть, не подавала истинного запаха разложения. В водоворот затягивало. Ко всему прочему, Юнги втянул в это дерьмо и Эльмаза, так как ему требовались верные зарубежные союзники с хорошим состоянием и возможностью ведения черновых дел. Человек, обязанный ему жизнью, не смел ни в чём отказывать.
Сам себе судья. Ни от кого не зависел, мог манипулировать и править. Не обязательно было сдерживаться, чтобы чувствовать себя хорошо. Иногда его накрывала необъяснимая грусть, но как легко она улетучивалась под воздействием веществ! Перешагнул запреты и подумал, что сам устраивает жизнь, не замечая, как прогибается под ненавистные обстоятельства. Обрёл свободу, но ещё никогда не был так крепко связан.
В то время он не занимался самоанализом, кутил и встревал в неприятности, отыгрываясь с хваткой одержимого. Он гнался за чем-то, что догнать невозможно, боролся с невидимым врагом, несколько раз срывал мамин крестик (мешался при сексе), но снова запаивал цепочку. Учёбу забросил, с родственниками не виделся, от кокаина заимел синеватые подтёки под глазами, убавил в весе и явно притупил интуицию.
Однажды он проснулся в забрызганной спермой кровати, слушая, как от переизбытка алкоголя храпит очередная проститутка, и его стошнило. Дико и страшно. Разглядывая зеленовато-белую жижу в толчке, он испугался, что задохнётся и погибнет от взрывающейся печени или остановившегося сердца.
И как только он подумал, что пора завязывать, его банде открылась нехилая перспектива: пришёл привет от итальянской мафии. Их пригласили, даже оплатили перелёт, как почётным гостям. Чувствовавший себя паршиво, Юнги не соображал и не вдумывался в ситуацию, прозрачный и бледный, он страдал весь перелёт. Подозрительными ему показались только бесчувственные лица встречавших.
Билеты в один конец. На середине встречи охранники, стоявшие по периметру, открыли огонь. Банда Юнги занимала чужое место и позарилась на кусок, им не принадлежавший. Поплатиться обязаны были все. Как только началась бомбёжка, он нырнул под стол, пробежал под ним до выхода и кувырком нырнул в дверной проём. Пули бились у его пяток, пролетали над макушкой, но чудом не задевали. Он бежал не помня себя, на исходе обнаружил, что ранен. Казалось, что падает замертво. В какую-то затхлую канаву. Искали его или нет, но не нашли.
Неизвестно спустя сколько суток, он очнулся в постели, перевязанный и даже целый, немало изумился горящим свечам и знакомым запахам. Его вытащил старенький священник, в прошлом - практиковавший врач, сообразил не выдавать больнице. «Подбитые иностранцы в канавах Катании - это не к добру, знаешь ли». С ним остался взятый кольт и крестик, ранения в животе затягивались стремительно. Везению невозможно было поверить. Выбираться на поверхность или хоть как-то давать о себе знать Юнги не мог, прекрасно понимая, что любое действие навлечёт прицелы. Ему не хотелось подставлять и человека, оказавшего несоизмеримую помощь.
Событие в виде гонки со смертью сбило с него спесь и заставило серьёзно задуматься, поставив вопрос ребром. Несколько недель, пока Юнги восстанавливался, падре приобщал его к делам церкви и обрадовался, узнав, что имеет дело с представителем духовенства. «Даже если ты не веришь в знаки судьбы, это он и есть, сын мой».
Вдруг Юнги решил, что это его возможность искупить вину и взяться за ум, вернуться к истокам. Из-за опасности появления убийц в любой момент Юнги втихомолку вырезал в кафедре тайничок (в этом он соображал), и спрятал туда значимый пистолет, периодически его приходилось доставать, чтобы смазывать, пускать в ход вдали от города во избежание неисправностей.
