Потеряв счёт времени, Юнги мучился на пыточном столе, но не терял самообладания до последнего. Боевики, державшие их на привязи, спустя несколько дней также подверглись обстрелу другими любителями наживы. Воспользовавшись заминкой и отсутствием охраны, Юнги предпринял попытку побега. Что сталось с гостями, он выяснять не стал, но вытащил из соседней камеры молодого араба, умоляющего о помощи. Им удалось бежать вдвоём. Араба звали Эльмаз, он также находился в рядах американской армии, правда попал сюда полмесяца назад и выживал только благодаря подвешенному языку, обещавшему вознаграждение за свою якобы ценную жизнь. Юнги на то посмеялся, догадавшись, что палачи за переизбытком пленных попросту до него не добирались и его целая шкура всего-навсего удачное стечение обстоятельств.
На дембель они благополучно ушли вместе (сошлись даты окончания контракта). Эльмаз, живший в Нью-Йорке из-за отцовского бизнеса, пригласил Юнги к себе, они обменялись контактами. Однако перво-наперво солдат должен вернуться домой. Но там ждало ещё одно потрясение.
Юнги понял, почему так давно не получал вестей и посылок от мамы, почему не мог с ней созвониться, не из-за проблем с авиадоставками и связью, как говорила милосердная женщина на почте… Дома никого не было, и по скопившейся пыли он понял, что не меньше, чем полгода. Прошёлся по этажам почти пьяным. И только спустя несколько минут позвонил знакомому, хотя уже знал ответ.
Всё устроили без него, могила рядом с отцовской. Она покончила с собой, не вынеся разлуки с мужем, сыном, родиной. У неё всегда находились силы для борьбы, так почему же сейчас она сдалась?…
«Я просто очень люблю твоего отца».
Юнги в истерике отшвырнул телефонную трубку, выдрал аппарат с кабелем и швырнул в стену. Этот запал в нём от отца, от впитанного на Востоке песка и немыслимой досады. Он нуждался в том, чтобы его ждали, снова встретили, обняли и поговорили, вспомнили его юность и детство, с интересом выслушали о том, что удалось выведать о большой земле. А его ждала пустота и встретила, скорбно переливаясь в тенях. Ощущение заброшенности вплеталось в самые мозги костей, ломало.
Вечером Юнги смиренно возложил на могилы цветы, долго разглядывал надписи. От его родных остались только буквы и воспоминания. Без них он лишён начала, корней. Он сам - есть их продолжение, с богом в сердце и оружием в руках. Предвосхищал, что пойдёт по тому пути, какой бы ему не пожелали, но позволили.
Больше его ничто не держало. Забрав подарок, не прощаясь, он навсегда закрыл дом, с трудом сдерживая слёзы, и с тем же армейским рюкзаком, в форме, отправился в аэропорт. Пару-тройку дней он погостил у Эльмаза, посмотрел «Большое Яблоко». Мало что приносило радость. Он чувствовал, как странно даётся улыбка, натянутой тетивой, как сложно стало говорить о себе, словно тащить клещами изнутри. Устав маяться, он и взял билеты до Сеула. Родители не закрывали его гражданства, и вернуться не составило проблем, правда, следовало утрясти кое-какие нюансы с удалением официального двойного и получением паспорта, в чём ему подсобил влиятельный нью-йоркский друг.
Каких-либо сердечных чувств Юнги не испытал, прилива любви к тому, что осталось в далёком детстве. Его растили вековые деревья и непроходимые дебри, величавые горы. Мегаполисы же кусали своими масштабами, люди раздражали, толкаясь и нападая со всех фронтов.
Удалось снять квартирку. Чтобы вернуться в форму и побороть страхи, Юнги ежедневно занимался спортом, практиковал йогу и медитации. Он вовсе не планировал искать бабушку и дедушку, но посчитал своим долгом высказать, что думает. Встреча была на грани неверия, но они приняли его теплее ожидаемого, принесли извинения и долго горевали, узнав о смерти дочери. Жить с ними, правда, он не пожелал.
Юнги пришла мысль поступить в христианский университет и изучать теологию, философию - всё то, к чему была неравнодушна мама. И потому, что подъедало одиночество, и потому, что не хотел останавливаться на достигнутом, он осилил экзамены. Закалённый и подтянутый, в двадцать один год он подумывал, что его уже не переломить, достаточно зрелого рационалиста. Как же глубоко он заблуждался.
Уже в первый семестр Юнги учил латынь и, интересуясь историей Ватикана, перешёл на итальянский, после английского дававшийся без особых затруднений.
Он выезжал на уверенности в собственной несокрушимости, пока не ввязался в дурную компанию, сначала не казавшуюся таковой. Его развеселый одногруппник, всегда приземлявшийся на лекциях рядом, говорил на близкие огнестрельные темы, и Юнги оживлённо поддерживал разговор, как-то выдав в себе знатока. Друг смекнул, что такого человека терять из виду нельзя. Их не напрягала общая атмосфера духовности, и они шептались обо всём на свете. Юнги наконец-то рассказал об армейских буднях и кому-то доверился, стал проводить время вне четырёх стен.
