Юнги побывал на приёме у епископа ещё до обеда, прояснил ситуацию и задал несколько наводящих вопросов о прибывших кардиналах. Да, появилась необходимость соблюсти законный процесс проверки, но это напуганные служки обратились с жалобами, а не подписать он их не мог. Однако и под страхом смерти компаньон якобы ни за что не стал закладывать Юнги. «Так вышло. Подождём».
Понадеявшись, что более никаких подлостей его не ждёт, Юнги вернулся домой и с унынием обнаружил, что здесь ему невероятно скучно. Спускаться в погреб нет нужды: там ни одного детища. А отцовский кольт на хранении у Эсперансы. Поразительно, как можно было доверить взбалмошной девице практически члена семьи, но Юнги доверил.
Юнги подобрал удачный час для выхода. Разленившееся солнце скрылось за тучами, сменился ветер. Общественный транспорт он не любил, а потому изучал пешком тротуары. По дороге встретились ребятишки, которых он обучал, и пришлось соврать, что занятия временно приостановлены, так как падре немного «приболел». Отпустив их с улыбкой, он сунул руки в карманы и затосковал. Скорее всего, возобновить не выйдет.
И вот, плохо понимая, зачем и почему, он обивает порог, к которому притянут невидимой струной. Пришёл не с пустыми руками: коробка маффинов и… На букет цветов он сам продолжает смотреть, как на первый признак полоумия. Но что сделаешь, если так воспитан?
Эсперанса расположилась на квартирке рядом с борделем, успешно подселившись к Чимину. Насколько известно Юнги, здесь недавно побыл ремонт, и внутри, согласно утончённому вкусу владельца, должно быть уютно.
На звонок или стук отклика не случилось. Толкнув дверь плечом, святой отец обнаружил, что та поддаётся. Взволновавшись не на шутку, он прошёл внутрь, опустил гостинцы на столик и прислушался. Со стороны ванной комнаты доносилась искристая восточная музыка, барабанная дробь. Покинув Стамбул, кое-кто привёз его частями с собой. Юнги пригнулся, осторожно идя по стенке, принюхался к сладкому аромату эфирных масел. Падкий на вкусные запахи, прошёл дальше по коридору. Любопытство не травилось порядочностью.
…Появившейся щелки в двери Хосок не заметил, так как возлежал в пенной ванне, уложив голову на подушечку, и пел на турецко-итальянском, почти везде попадая в ноты.
Из-под покрывала белых пузырей выглядывают смуглые колени, и плещется белая пушистая вода до уровня резных ключиц, а он тягуче тянет «ре» второй октавы и срывается вниз до хрипа, а потом затихает, обнаружив голодные волчьи глаза, впившиеся в него с неприкрытой похотью. Они зияли и блестели в черноте.
Хосок быстро собрал волю в кулак и успокоился, провёл рукой по волосам и устроился поудобнее, как могла бы сделать Венера Милосская, отрасти она руки и будь способна пошевелиться пред алчущим взором смотрящего. Первое правило Хосока: помни, что всегда выглядишь прекрасно.
— Я сделаю вид, что не заметил, хорошо? — прикрикнул Хосок, сделав музыку потише и услышал смешок. — Это посягательство на частную жизнь, между прочим!
— Тогда тебе следовало бы запираться, bambolina…
Покраснев до ушей, Хосок опустился в ванну поглубже. Святой отец очень плохой мальчик, раз называет его «куколкой», невероятно плохой и напрашивается на перевоспитание.
— Я подожду в гостиной, — слышится следом, и шаги падре удаляются прочь.
Прежде, чем она явилась, Юнги успел осмотреться, оценить светлые просторы квартиры в стиле арт-деко, посидеть и даже полежать на роскошном угловом диване.
— Держи…
Он присел и обернулся. Эсперанса, облачённая в голубое шифоновое платье, подпоясанное под грудью, подошла и торжественно вручила кольт, обёрнутый в мягкую серую ткань. Ей ведь никто не говорил, что Юнги заботится о нём, правда? Приняв дар, он едва успел придержать улыбку.
— Ты ведь за ним пришёл, насколько я понимаю, — как истинная хозяйка, она села рядом и, закинув ногу на ногу, нежно поинтересовалась: — Чай, кофе? А может быть ты голоден? Ну, судя по тому, как ты пялишься на мою грудь.
Юнги неохотно поднял глаза на ухоженное личико, но стыда в них не обнаружилось.
— Это вполне естественно, нечего напоказ выставлять, — простодушно ответил он. — И спасибо, но мне кусок в глотку не лезет.
— Смотря чего кусок, — заметила она и толкнула язычком в щёку.
Остроумна. Безбожница эдакая.
— Кстати! Минутку. А то забуду.
Юнги отлучился. Проводив его удивлённым взглядом, Эсперанса успела посмотреться в зеркало и поправить чёлку, стереть комочек туши, упавший на скулу. Падре принёс подарки и, протянув букет, поцеловал изящную ладонь танцовщицы, взглянув так, что у неё в самом деле подпрыгнуло сердце. Она бы завопила от прилива эмоций, но лишь смущённо спрятала в ладошку кашель и поблагодарила.
— А ты ничего так джентльмен, — семь розовых роз тут же отправились в вазу, она забегала туда-сюда, готовя кофе под выпечку. — Тебя не смущает, что Хосока нет?
Сев поудобнее, Юнги отрицательно помотал головой. В какой-то степени он восторгался этим его умением играть за двоих, его намертво привязывает всё, что выходит за рамки, хоть убейся.
— Я же говорил: будь, кем хочешь.
