Я выбрал самого лучшего жеребца. Передние ноги были спутаны веревкой диаметром сантиметра полтора. Сперва обводят вокруг одной, потом скручивают в канатик и завязывают вокруг второй так, чтобы была длинной сантиметров двадцать пять. Я сперва надел на коня недоуздок с поводом, после чего развязал путы, оставив валяться на земле. Пусть думают, что сами как-то развязались. День ведь такой суматошный, ужасный. После чего отвел его к тому месту, где ждал Буцефал. Зачуяв другого жеребца, он задергался. Я приторочил повод к седлу, запрыгнул в седло и неспешно поехал по дороге на юг. Позади меня горели костры, возле которых сидели воины и, наверное, думы думали, как им жить дальше, а кое-кто, наверное, как и я, пользовался моментом. Уверен, что обслуга покойника разбогатеет намного больше меня.
19
Украденного коня я оставил своим пастухам на пастбище. Тут его мало кто увидит. Пусть будет вожаком табуна. Надеюсь, потомство от него будет лучше, чем от Буцефала. К тому же, свежая кровь. Скорее всего, вырастили его далеко от провинции Бит-Агуши, в которой до переселения сюда хеттов не занимались коневодством. Предыдущего вожака табуна, которому так ничего и не обломилось от кобыл, увел в Халеб. Решил именно на нем поехать к Синаххерибу. Не знаю, как меня там встретят. Вполне возможно, что отберут все и закроют в темнице. Если это случится, то мне как-то удастся выбраться из нее. Доберусь домой, а потом на Буцефале погоню табун туда, куда не дотянутся руки нового правителя Ассирийской империи. Может быть, во Фригию к Мидасу. Это, конечно, при условии, что не расправятся с семьей и не отберут все.
Я пробыл дома неделю, отдохнул после перехода по ночам, чтобы никто не видел украденного коня. До Халеба дошли новости, что тело Шаррукина так и не нашли. Объявили, что погиб в бою с гимирру. Правитель обязан умереть красиво. Синаххериб настолько тяжело пережил гибель отца, что запретил упоминать его имя и перенес столицу государства из Дур-Шаррукина в Ниневию. При этом отказался короноваться в Вавилоне. По каким-то причинам ему не люб этот город. Может быть, потому, что жена Ташмету, с которой у него, мягко выражаясь, сложные отношения, вавилонянка. По странному стечению обстоятельств умерли от какой-то болезни его младшие братья, рожденные Аталией. По слухам, Шаррукин собирался через год объявить старшего из них наследником престола. Не срослось, потому что ненадолго пережил своего отца. Зато теперь нет других претендентов с такими же твердыми правами, как у Синаххериба, если не считать его сыновей.
В новую столицу я ехал днем вместе с большими купеческими караванами, потому что доспехи и лук оставил дома по той же причине, что и Буцефала. Вместо этого снарядил свою одежду и обувь небольшими предметами, с помощью которых можно открыть запоры, преодолеть решетку или избавиться от кандалов. Путь занял почти три недели, потому что караванщики никуда не спешили. Двадцать пять-тридцать километров в день, до следующего караван-сарая.
В Ниневии полным ходом шли строительные работы. Город значительно расширили. Стену будут высотой и толщиной, как в Дур-Шаррукине. Улицы строго прямые, пересекающиеся под прямым углом. Кто нарушит гармонию, будет посажен на кол на крыше своего дома. Новому шарру Ассирии не откажешь в чувстве юмора. Главная улица шириной метров двадцать пять. Так сказать, проспект имени Синаххериба. В центре возводили платформу из камней и кирпичей высотой метров тридцать и площадью, если я правильно подсчитал, около десяти гектаров. На ней построят дворец и храмы главных богов.
Пока шли строительные работы, Синаххериб ютился в резиденции шакну провинции. Не знаю, почему покинул Дур-Шаррукин. Предполагаю, из-за страха, что дух отца навестит и задаст непристойные вопросы. Меня новый шарр принял в небольшой комнате в присутствии двух охранников, стоявших по обе стороны кресла из белого алебастра. Это были чернокожие нубийцы в набедренных повязках, вооруженные египетскими мечами-хопешами в деревянных ножнах, висевших на кожаном ремне через плечо. Во время моего общения с новым правителем Ассирийской империи оба никак не реагировали на слова, поэтому предполагаю, что не понимали аккадский язык, только разговорный арамейский.
Ответив кивком на мое приветствие, Синаххериб, глядя на меня, как на мошенника, произнес:
— Мне доложили, что отец утонул в реке.
— Да, — подтвердил я. — Он зажал нос пальцами левой руки, погрузился в воду и не вынырнул.
По тому, как еле уловимо напряглось лицо Синаххериба, я сообщил то, что могла видеть только ближняя прислуга его отца и о чем доложила ему.
— Отчего он умер? — задал он вопрос уже другим тоном.
— Кто его знает. Может быть, сердце остановилось или захлебнулся водой. При купании всякое бывает, — ответил я. — Главное, что в этом никто не виноват.
— Пожалуй, ты прав, — согласился Синаххериб и продолжил, улыбнувшись: — Но если никто не виноват, то и награждать никого не надо.
