Синаххериб тоже устал воевать, поэтому позвал меня. Его шатер стоял на соседней горе, более высокой, с которой Уршалимму был, как на ладони. Четыре кольца тяжелых пехотинцев и конные патрули по десять человек в каждом обеспечивали покой и сон правителя. Это в придачу к тому, что шатер стоял почти в центре одного из лагерей нашей армии.
Меня встретил и проводил один из секретарей, по пути шепнувший, что Синаххериб не в духе. Он только что прогнал предсказателей, которые в Лахише пообещали, что Уршалимму сдастся, едва ассирийская армия встанет у городских стен. Идет вторая неделя осады…
Шарр Ассирии полулежал на деревянной кровати, обложенный подушками со всех сторон. Ему уже за сорок. По нынешним меркам старик. Два раба-нубийца машут опахалами из белых страусовых перьев и еще два стоят чуть дальше от кровати, готовые выполнить любой приказ господина. Рядом с ней столик с тремя серебряными чашами с яблоками, грушами и смоквами (инжиром) и кувшином с финиковой бражкой. Ее готовят из отборных плодов, которые везут в обозе на отдельной арбе.
Синаххериб показал жестом, чтобы рабы наполнили две чаши и одну дали мне, и спросил:
— Уршалимму можно захватить внезапно, как Ашкелон?
Я отпил бражки и задал встречный вопрос:
— Тебе обязательно его захватить или достаточно того, что вернется в ярмо и заплатит большой выкуп, допустим, тридцать каккару золота и восемьсот каккару серебра?
— Если бы это было начало похода, то лучше захватить Уршалимму и перебить предателей, но сейчас я, пожалуй, соглашусь и на большой выкуп, — ответил он и усомнился: — Только откуда у них столько драгоценных металлов⁈
— В городе находится главный храм их народа. Туда приносили дары из всех иудейских городов, — проинформировал я.
— Мой отец рассказывал, как захватил такой же храм в царстве Урарту! — радостно вспомнил правитель Ассирийской империи.
— А тебе даже захватывать не придется, сами принесут, — пообещал я.
— И как ты заставишь их это сделать? — с сомнением спросил он.
— Мы сделаем это вместе, — сказал я. — Утром ты объявишь, что во сне к тебе явился иудейский бог Яхве и предложил снять осаду в обмен на тридцать каккару золота, восемьсот каккару серебра и сто каккару пряностями и благовониями. Затем отправишь посла в Уршалимму, чтобы сообщил горожанам о твоем сне на финикийском языке. Чем больше их услышит эту новость, тем лучше.
— И что будет дальше? — с нездоровым любопытством поинтересовался Синаххериб и задержал чашу с финиковой бражкой у рта, ожидая мой ответ.
— То, что сказал бог Яхве, — ухмыльнувшись, произнес я и отпил из своей сладковатый напиток, к которому уже начал привыкать. — Тебе останется только подождать, когда иудеи выполнят его волю.
37
С южной стороны склон горы, на которой расположен Урдавид, он же Уршалимму, он же Иерусалим, самый крутой, поэтому там самые малочисленные караулы, но они есть и службу пока несут более-менее исправно. Из нарушений устава разве что разговоры от скуки или чтобы не заснуть. Это помогает мне ориентироваться в темноте. Одетый во все черное и в маске, я с помощью «кошки» забрался на стену. На сторожевом ходе пусто. Эта куртина длиной метров тридцать пять, и днем на середине нес службу часовой. Сейчас нет никого. Видимо, торчать в темноте одному страшновато, поэтому переместился в башню, где болтает с тремя сослуживцами. Ползком я пересекаю сторожевой ход шириной метра три с половиной, спускаюсь в город без помощи спецсредств. Внутренняя сторона крепостной стены выложена небрежнее, чем внешняя. Между камнями выемки, некоторые выступают или сильно углублены. Внизу тихо и пусто. Нет, блымнула зеленоватыми глазами кошка и отправилась дальше по своим делам. Ей осада фиолетова и параллельна. Мышей мы точно не отнимем у нее.
Обратил внимание, что у нынешних семитов много кошек и очень мало собак, а в будущем и вовсе станут грязными животными, к которым западло прикасаться. Не знаю, почему. Собак в основном держат люди других национальностей, чаще хетты. У кочевников-семитов встречаются, особенно у тех, что пасут баранов. Таких мало в южных регионах, примыкающих к пустыням. Тут чаще держат верблюдов, за которыми не надо гоняться и которые сами за себя могут постоять против тех, с кем справится собака. Может быть, не любят этих животных, потому что прокормить нелегко, а проку, вроде бы, мало, что для жадных иудеев важная причина; может быть, таким способом отрекаются от предков-кочевников; может быть, у них просто психологическая несовместимость с верными, преданными. Другое дело кошка, которая сама по себе, действует строго из личных корыстных побуждений, и тратиться на нее не надо, разве что порой кинешь объедки со стола.
