Мадурер держал на коленях раскрытую книгу про пиратов, давал советы и спрашивал. Сакумат подавал голос лишь изредка.
На самом деле пиратов на «Тигрисе» было не тридцать, а двадцать девять. На палубе их можно было разглядеть только восемнадцать, потому что остальные находились внизу: кто в камбузе, кто в каютах. Но про каждого Мадурер мог сказать, как его зовут и откуда он родом.
Капитан корабля был грек с острова Саламин, и звали его Крапулос. Вторым был отщепенец с Родоса по имени Пуртик. Оба стояли на корме и смотрели на море в большую подзорную трубу, а на марсе, показывая рукой на восток, стоял мавр Рандуй, которого пираты освободили из турецкого плена… – А юнги у них там нет? – поинтересовался однажды Сакумат.
Мадурер поднял глаза от книги про пиратов.
Судно теперь как раз меняло галс и почти легло на бок: восемь пиратов с трудом управлялись со снастями, рискуя каждый миг свалиться в море.
– А в команде обязательно должен быть юнга? – спросил мальчик.
– Обязательно. Все капитаны в детстве служили юнгами на пиратском корабле. Без мальчишек-юнг не было бы взрослых капитанов.
– И Крапулос тоже был юнгой?
– Он был юнгой на «Наяде», двухмачтовой шхуне, прозванной также Кипрской акулой, – подтвердил Сакумат. – Когда турецкие корабли Куранина Бешеного потопили «Наяду», Крапулос, которому в ту пору было четырнадцать лет, плыл всю ночь напролёт, ориентируясь по звёздам, до самого острова Санторини…
На следующий день верхом на бушприте сидел темноволосый мальчик. Одной рукой он ухватился за канат кливера, а другой держался за гребень деревянного дракона, украшавшего нос корабля. Мальчик этот был юнгой на «Тигрисе», и звали его Мадурер.
– Значит, на свете не я один ношу это имя? – быстро спросил Мадурер.
– Разумеется, не ты один. Кто знает, сколько ещё Мадуреров, кроме тебя… – отвечал Сакумат.
– Да, и один из них – юнга на «Тигрисе», – заключил мальчик.
Он сидел верхом на атласной подушке, крепко сжимая её коленями. Глаза его были устремлены на море, кипящее за форштевнем.
Однажды ночью Мадурер с криком проснулся. Когда Сакумат и Алика подошли к его постели, он лежал, свернувшись калачиком, и бредил.
К утру он успокоился и лежал очень бледный. Возле рта и на лбу ещё блестели капельки пота.
Гануан дежурил у постели сына вместе с Сакуматом.
– Время от времени с ним это случается, хотя и не часто, – сказал правитель, вглядываясь в лицо уснувшего мальчика. – Иногда проходит несколько месяцев, но никогда не больше десяти. Потом ещё неделю или две бывает слабость и он подолгу спит, а под конец становится бойким и весёлым, как прежде. Так происходит, когда в воздухе скапливается много вредных для него веществ. Здесь он хотя и ограждён от этого, но всё же не в полной мере. И приступы лихорадки, как говорят врачи, помогают его организму очиститься.
– Я вот думаю, господин, – произнёс Сакумат, не поднимая головы, – не вредны ли для него краски, которыми я пишу. Я стараюсь пользоваться ими как можно аккуратней, но, может быть, этих мер предосторожности всё-таки недостаточно?
– Не беспокойся, мой друг, – отвечал Гануан. – Этот приступ ничем не отличался от предшествующих и наступил не раньше, чем обычно. Наоборот, на сей раз промежуток был самым длинным. К тому же я с самого начала посоветовался о такой возможности с учёными лекарями, и все они её исключают. Твои краски могут быть для моего сына только источником радости.
Всё было так, как сказал бурбан. В последовавшие затем дни Мадурер, хоть и слишком ещё слабый, чтобы встать с постели, не выказывал больше никаких признаков беспокойства. В промежутках между сном, занимавшим у него почти половину дня, он начал снова разговаривать с художником.
– Нам осталось расписать третью комнату, Сакумат…
– Да, и как мы её распишем?
– Я об этом думаю, но ещё не придумал.
– Но нам некуда спешить, мой друг. Ты устал, да и я, признаться, немного. Не будет никакой беды, если мы прервём ненадолго нашу работу.
– Да, конечно. Но мысли меня не утомляют. Это происходит само собой, так что я всё равно буду об этом думать.
Мальчик попросил, чтобы его постель перенесли в третью комнату, с ещё нетронутыми стенами. Он подолгу смотрел на них в тишине, приложив ладонь к губам, с серьёзным и сосредоточенным видом.
– Можно мне узнать, о чём ты думаешь, Мадурер? – спросил Сакумат через некоторое время.
– Понимаешь, это не совсем мысли, Сакумат, это разные желания, которые борются между собой… несколько образов борются у меня в мыслях. Я знаю, что один из них обязательно победит, но пока ещё нельзя предсказать какой.
– Ты не хочешь рассказать мне об этих образах, Мадурер? Может быть, если облечь их в слова, то решить будет легче?
Но мальчик уже снова погрузился в сон. Эти периоды сна (такой крепкий сон наступает только после большой усталости) длились у него не меньше двух часов.
Тогда Сакумат выходил из дворца и, оседлав своего старого коня, медленно ехал через всю деревню, провожаемый любопытными взглядами жителей, которые, несомненно, знали о его пребывании во дворце.