Когда же в ответ на самые пристальные взгляды он наклонял голову в знак приветствия, прохожие, быстро кивнув, спешили удалиться.
Выехав из деревни, Сакумат давал волю коню, не пуская его, однако, во весь опор. У того и так оставалось не много сил, и сам художник после месяцев напряжённой работы заново и не сразу обретал подвижность и вкус к верховой езде. Но взгляд его летел вперёд намного быстрее коня. Широкие каменистые склоны долины улетали из-под копыт, но образ её возвращался к нему, словно эхо – очищенный и прозрачный. Ему казалось, что каждая её неровность, каждый камень и оттенок, открываются ему с новой полнотой, и он уже заранее знал, что приберегает для него неспешно разворачивающийся пейзаж…
Возвращаясь, он почти всегда заставал мальчика ещё спящим и, присев у постели, ждал его пробуждения, а если Мадурер не спешил проснуться, то подолгу ходил вдоль стен расписанных комнат, вновь и вновь отмечая взглядом каждую деталь, каждый след их совместных игр и размышлений.
– Знаешь, Сакумат, вначале я думал, что море будет и в третьей комнате тоже, – сказал мальчик, продолжая рукой линию горизонта. – Ведь море такое огромное, и его никогда не бывает слишком много. Я думал, что мы могли бы добавить несколько островов и ещё несколько кораблей, и этот план мне нравился. Там могли бы быть и дельфины, и рыба-меч, и выпрыгивающий из воды кит. Могли бы?
– Конечно.
– Но потом что-то меня остановило. Я подумал, что хотя моря никогда не бывает слишком много, но всё же это было бы чересчур. Море очень далёкое. И вся даль куда-то ускользает, понимаешь?
– Кажется, понимаю, Мадурер. Когда смотришь на море, глаза не могут ни на чём остановиться, и, когда стоишь перед морем, ноги устают от неподвижности. Наверно, это тебя остановило. Но что же ты придумал?
– Тогда мне пришла в голову новая мысль – написать что-то вроде моря, но не такое далёкое. Что-то большое, но близкое.
– И что же это такое, Мадурер?
– Это луг. С травой и цветами. Но не такой, как мы делали в горах и среди холмов. Те были увидены издалека. А этот – очень близкий.
– Луг. Большой и близкий, – повторил Сакумат.
– Да, как море, только ближе, понимаешь? Чтобы он был всюду, как будто находишься внутри него, в самой середине.
– Хорошо, напишем луг, Мадурер.
– Мне нужно ещё что-то тебе сказать. Но сейчас очень захотелось спать. Я скажу тебе это потом, Сакумат.
Иногда, пока Мадурер спал, художник оставался во дворце. Бродя по переходам и лестницам (в этом ему тоже была предоставлена полная свобода), он поднимался на какую-нибудь из башен и наблюдал оттуда за полётом птиц. Наблюдал он долго и внимательно, а вернувшись в комнаты Мадурера и найдя его всё ещё спящим, принимался рисовать на больших листах пергамента траектории этих полётов. Для постороннего взгляда то были просто ничего не значащие каракули. Потом он складывал листы и убирал их в шкаф, тот, что был в первой комнате.
Часто, просыпаясь, и словно ещё под влиянием какого-то удивительного сна, Мадурер просил перенести его постель из одной расписанной комнаты в другую или просто развернуть её в другую сторону так, чтобы напротив были то горы, то равнина с осаждённым городом, то пустынные холмы, то пиратский корабль в сверкающем разными красками море, то просто ровная линия морского горизонта.
– Что ты хотел сказать мне насчёт нашего нового луга, Мадурер? – спросил Сакумат.
– Он будет красивым, правда? Я вижу его удивительно красивым.
– Я думаю, он таким и будет. У нас с тобой хорошо получается. Но ты, кажется, ещё что-то хотел мне сказать, помнишь?
– Да. Это трудно. А я не хотел бы, чтобы ты слишком уставал.
Сакумат улыбнулся и молча приготовился слушать дальше.
Мальчик соединил руки на одеяле, сложив их на животе. Это был один из жестов Саку мата, которые Мадурер перенимал у него, незаметно для себя самого.
– Помнишь корабль, когда он только появился? – начал он.
– Конечно, помню.
– Я хочу сказать, помнишь, как он только приближался? Сперва он был маленькой далёкой точкой, и мы даже не знали ещё, что это корабль…
– Помню, и очень хорошо…
– Потом он становился всё больше, и тогда уже мы поняли, что это точно корабль.
– Да. Вначале он плыл только ночью, – улыбнулся Сакумат. – Потом мы решили поднять дух команде…
Мальчик сдвинул брови, словно делал над собой усилие. Сакумат ждал, не желая его торопить.
– Я хотел бы, чтобы и с лугом было так, – произнёс Мадурер на одном дыхании, слегка разжав пальцы на одеяле.
Сакумат поднял бровь.
– Ты хочешь, чтобы ещё один корабль приплыл к нам по лугу?
Мадурер рассмеялся. Он приподнялся на постели и откинулся на подушках.
К этому времени он уже почти поправился, болезненная бледность успела смениться прежним лёгким румянцем.
– Вовсе нет! Я хотел сказать, что мне нравилось, когда корабль постепенно приближался. И точно так же мне хотелось бы, чтобы луг вырос не сразу, а постепенно.
– Ты хочешь, чтобы я писал его подольше?