Гануан стал всё чаще навещать Мадурера, рассказывая ему о ходе строительных работ.
– Работа движется вперёд, сын. Вскоре комнаты будут готовы, и если…
– Благодарю тебя, отец. Но теперь уже нет такой спешки.
– Почему?
– Потому что мы с Сакуматом решили ещё поработать над нашими пейзажами. Мы должны дописать оставшийся кусок жизни.
Гануан замолчал, глядя на сына.
– Может быть, я говорю не совсем ясно, отец, – сказал Мадурер, беря его за руку. – Идём, так мне легче будет тебе объяснить.
Гануан последовал за сыном в первую комнату и остановился с ним напротив гор.
– Скажи, что ты здесь видишь, отец? – спросил Мадурер, указывая рукой на часть пейзажа.
– Вижу гору. На склоне – хижина пастуха Муткула с загоном для овец. Дальше…
– Постой, отец… а с тех пор как ты смотрел в последний раз, тут ничего не изменилось?
– Кажется, нет. Подожди-ка… я ошибаюсь, или овец у Муткула было больше? Сдаётся мне, что их поубавилось…
– Отлично! – воскликнул Мадурер. – Их было ровно восемнадцать.
– А теперь их девять, – посчитал Гануан. – Всего-навсего девять.
– Да, девять. Восемь овец и один баран. А знаешь почему?
– Может быть, ночью приходил медведь?
– Нет, отец.
– Ну, может быть, тогда угонщики скота?
– Угонщики ни при чём. Они живут по ту сторону гор, и в эти края не заглядывают.
– Значит, Муткул продал недостающих овец.
– Муткул не продаёт свою скотину, отец. Ему не нужны деньги, потому что он ест сыр и пьёт молоко и одежду шьёт из овечьих шкур. И всё же… всё же ты уже близко.
– Тогда, может, он их подарил?
– Да! – откликнулся Мадурер. – Понимаешь, отец, Муткулу уже трудно было управляться с большим стадом. Годы идут, и он уже не такой подвижный и крепкий, как когда-то. Теперь ему трудно подниматься в горы и собирать овец.
Гануан слушал опустив голову.
– Вот он и подарил их! – продолжал Мадурер. – Он отдал их молодому пастуху, что живёт сразу за горным хребтом. Зовут его Бубакар, и у него рыжие волосы.
– Но ведь, кажется, у Муткула был собственный хромой пёс, который помогал ему управляться со стадом, – заметил Гануан.
– О, он уже умер, – с лёгкостью прервал его Мадурер. – Несколько месяцев назад. Ещё и поэтому Муткул решил отказаться от большого стада. Другим собакам он не доверяет.
– А он очень старый теперь, Муткул?
– Не то чтобы уж очень, но всё-таки старый.
– Как я?
– Нет, он намного старее тебя. И он очень устал. То есть порядочно устал. – Мадурер поднял лицо и произнёс с торжествующим видом: – Время ни для кого не стоит на месте, отец.
– Конечно, – сказал Гануан и перёвел взгляд на другие части пейзажа.
– А вот ещё одна перемена, – заметил он. – Кажется, на тех горах не было снега…
– Верно. Уже приближается зима, – ответил Мадурер. – Медведи ушли в свои пещеры, чтобы впасть в спячку.
Он продолжал показывать отцу те места, где произошли изменения. Лес был уже не таким зелёным: кое-где он приобрёл желтовато-бурый оттенок, а ниже по склонам луговая трава была обожжена первыми ночными заморозками.
– А вон там, внизу, видишь пещеру под скалой?
– Да. Её тоже раньше не было?
– Раньше она была закрыта деревьями. А голову медведя видишь?
– Вот это?
– Нет, это камень. Чуть пониже… вот!
– Да, действительно медведь. Только, чтобы его увидеть, надо присмотреться получше.
– Это последний медведь, который укрывается на зиму в берлогу. В последние месяцы он только и делал, что ел всё подряд: ягоды, орехи, мед, разные плоды и даже муравьёв.
– Даже муравьёв?
– Да, отец. Медведи едят всё.
– Значит, живот у него набит до отказа.
– Да, вот такущий! – И Мадурер, смеясь, попробовал изобразить походку объевшегося медведя. Потом он сел на подушки и продолжал:
– И вот на него напала ужасная сонливость, понимаешь? Теперь он залезет в пещеру и проспит до конца зимы.
– Да, но пока что он ещё не спит, – сказал Гануан, едва касаясь пальцами тени медведя в пещере.
Да, пока не спит. Время от времени он выходит на прогулку и, найдя подходящую ветку, начинает её обгладывать. Но это только от жадности, ведь живот у него и так полон. Потом он нюхает воздух и чует приближение зимы. Совсем скоро он залезет в пещеру, чтобы не вылезать из неё несколько долгих месяцев. Но вначале соберёт перед входом кучу сухих веток, чтобы не задувал ветер. Гануан смотрел вокруг, всё больше и больше удивляясь.
– Не холодно тебе тут, а? Хочешь, я прикажу развести огонь?
– Нет, отец. Не холодно, – отвечал Мадурер, – просто не так жарко, потому что лето уже прошло. Но огонь разводить не нужно.
Весь пейзаж первой комнаты теперь изменился. В целом это не бросалось в глаза, но в деталях всё стало по-другому. На месте повозки Тальи, той, с голубым пологом, что двигалась по направлению к долине, была теперь другая, с коричневым пологом. Два мощных быка тянули ее в сторону гор. Позади повозки лошадей не было, но возле колёс трусили две большие лохматые собаки.
Город на равнине, казалось, и думать забыл об осаде. Вокруг стен и у распахнутых городских ворот виднелись маленькие шатры торговцев. А рядом с голубым шатром кочевников можно было заметить крошечную повозку Тальи и саму девочку, упражнявшуюся чуть поодаль в акробатических прыжках.