– Ты же помнишь Марию Кюри, правда? Она открыла радий, мужа ее звали Пьер Кюри. Мы про нее читали в Музее естествознания.
– Да. Но Криста реальный человек.
Она пропустила мои слова мимо ушей и продолжала:
– Пообещай мне, – сказала она очень серьезно, – что постараешься отличать реальность от вымысла. Я понимаю, что тебе это трудно, но одно – это одно, а другое – это другое.
Я обалдело смотрела, как она режет морковь для поджарки, и не могла ответить ей так, как хотела бы, потому что пока не нашла слов. Я не могла рассказать ей о своем открытии: что, когда пишешь, попадаешь в другое место, где даже сила тяготения работает иначе, как в космосе. Я знала, что Криста Маколифф мертва, но в каждую годовщину ее гибели, когда тот день повторялся вновь, я понимала, что где-то еще, не только в памяти, а, к примеру, в моем старом школьном сочинении, Криста Маколифф жива.
Но одно – это одно, а другое – это другое, так что я ничего не сказала.
– Я не хочу… чтоб ты сердилась, – испуганно прошептала я.
Это была одна из главных моих тревог: что я неудобная, что усложняю жизнь другим, особенно матери.
– Речь же не об этом.
Я взялась помочь ей резать лук, аккуратно и очень мелко, мать дала мне свои темные очки, чтобы я не плакала, но я расплакалась все равно, и одновременно на меня напал глуповатый хохот. Забавная вещь эти луковые слезы: такое странное эмоциональное состояние, когда не можешь не плакать, но при этом ничего не чувствуешь, разве что краснеют и чешутся глаза. Я расхохоталась без причины, и мать последовала моему примеру.
– Не говори больше такого, чтоб мне не звонили твои учителя… Обещаешь?
Я кивнула.
– Ты просто следи за собой. Если у тебя спросят о чем-то реальном, ну там, как называются притоки Эбро, не начинай про «Землю до начала времен»[16].
Она не повторила свою присказку – «одно – это одно, а другое – это другое», но тень ее все детство нависала надо мной, безошибочно сигнализируя обо всех моих промахах, пока я постепенно не выкорчевала свои фантазии и не научилась держаться законов реальности, в которых мертвые мертвы, а фильмы не имеют никакого отношения к настоящей жизни. И в которых финал изменить нельзя.
Она еще немного похихикала, не рассказывая мне, что ее развеселило; я почувствовала себя счастливой оттого, что стала причиной этого момента легкости. Она зажгла конфорку и попросила меня затянуть ей фартук потуже, а затем я вышла из кухни, держа в руке сочинение, которое и по сей день храню как одно из свидетельств того неясного периода, который, быть может, не закончился и по сей день: кто знает, может, то, что я пишу сейчас, тоже родом из той звездочки, нарисованной зелеными чернилами на листе с моим сочинением.
Именно там, на кухне, помогая матери готовить поджарку, я поняла, что такое негласный договор с читателем и что означал акцент на слове «правда». С тех пор я покорилась ему, чтобы никто больше не звонил матери и не требовал объяснений.
Она так никогда и поняла той моей страсти к астронавтам; подозреваю, предметом страсти были не сами астронавты, а окружавшие их истории, благодаря которым, отдаляясь, я приближалась к пониманию собственной реальности. В повествовании важна не правда, а функциональность. Потому-то существуют луны из гипса.
Я так и не пришла ни к какому умозаключению насчет собственных задатков писательницы. Я не осознала тот комментарий учительницы, и поэтому, когда меня спрашивали: «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?», мне не приходило в голову ответить: «Писательницей». Это занятие – нанизывать слова одно за другим – для меня было не работой, а чем-то сродни колдовству, а еще так я перерабатывала информацию и ткала рассказ, который помог мне пройти через первые годы моей жизни.
Там, на той кухне моего детства, я поняла, что в писательском деле все ставится на карту ради чего-то столь неопределенного и неопределимого, как желание писать.
Ultima Thule теперь называется Аррокотом. Меня тоже не всегда зовут паспортным именем, тем, что дали мне родители 11 апреля 1984 года, а часто используют другое, короткое имя из четырех букв, которым я окрестила себя сама в семь лет.
Тетя Луиса рассказала мне, как это было, когда я снова зашла к ней в гости уже после того, как увидела ту фотографию.
Они с Чарли единственные согласились фигурировать в этой истории. Не будучи главными ее героями, они – в первую очередь тетя Луиса – стали основными и наиболее надежными рассказчиками семейной истории со стороны моего отца.
Странно было оказаться у них в гостях посреди рабочего дня, во вторник. Дома, знакомые нам лишь по праздникам, нарядными, с парадной скатертью и кольцами для салфеток, вырезанными из слоновой кости, в будние дни кажутся до странности голыми, будто другими. Шумела стиральная машина, пылесос, в открытые окна просачивался уличный шум. Тетя только вернулась с рынка и чистила рыбу. В мультиварке готовились овощи. Я села с ней на кухне и стала смотреть, как она готовит.
Возле мусорки лежало четыре телефонных справочника.
– Что это?