На следующий день, особо не задумываясь над значением этой фразы, я позвонила другому онкологу, который лечил ее в те месяцы, и расспросила его о сроках и угрозах. Его версия содержала слова, которые моя мать должна была перенести лучше. Он выбрал солнечную версию истории, в ней была жизнь, а не только самозащита; эта история моей матери подходила.
Когда я все ей рассказала, ее лицо разгладилось. Я вспомнила бабушку в больнице – как она произнесла «Клара» и лицо ее осветилось. Эта нить в один миг вновь соединила нас троих, бесконечные временные измерения затрепетали на кухне. Моя мать превратилась в мою бабушку, и в те секунды я наконец поняла ее и увидела мир ее глазами.
Моя мать сделала все возможное, чтобы больше никто и никогда ее не бросил. Чтобы больше никто и никогда от нее не ушел. В этой ее стратегии, пропитанной стремлением все контролировать, были вещи, которых она не могла разглядеть, реки, которых она не могла переплыть. Она не то чтобы не хотела, а просто не могла.
Ее память не удерживала того, чего не могла удержать, и эти невольные, но столь опасные и дорого ей стоившие пустоты определяли ее жизнь. Она нашла способ не видеть того, чего видеть не могла, хотя это стоило ей дочери. В каком-то смысле моя мать была выжившей.
– Теперь я понимаю, – сказала я.
Не знаю, когда это произошло. Когда погиб ее первый возлюбленный, или когда мой отец уехал в Лондон, оставив ее беременную в Барселоне, или когда подруга моего отца сделала ту фотографию в ресторане. В какой момент моя мать решила, что ей необходима стратегия. Она застряла в ловушке страха, и потому дочь, которую она когда-то родила, и дочь, которой была я, принадлежали к двум разным реальностям, чуть ли не противоречащим друг другу.
– Семья, – сказала я себе, – моя семья.
Вопрос о моем отце превратился в вопрос о моей матери, и теперь я наконец поняла. Конечно, она была рядом со мной, конечно, она любила свою дочь. Просто эта дочь не была мною. Или была, но это была не вся я. Я сбивчиво, как сумела, попыталась объяснить это ей – не помню, какие слова я использовала.
– Я все это делала из добрых побуждений.
Я хотела бы сказать ей, что, быть может, рак, неходжкинская лимфома, нужен как раз для этого – чтобы понять. Но не стала. Боль не приносит пользы, или приносит, но не всегда. Мы цепляемся за нее и пользу от нее, когда хотим, как я, рассказать историю со счастливым концом.
Она спросила, схожу ли я с ней поискать демисезонное платье, я сказала, что да. Мы направлялись к проспекту Диагональ, она болтала без умолку, перескакивая с одной темы на другую. Ей хотелось светлое трикотажное платье, может, желтое, или белое, или розовое, удобное и с небольшим вырезом, потому что она все еще носила порт-систему. Пока она перебирала одежду – на вешалках и в стопках, уже уцененную, я особо не вслушивалась в то, что она говорит. Мы как раз дошли до последнего магазина, куда она хотела заглянуть, и я поняла: любовь многолика и всегда находит путь; а если другие на что-то неспособны, это говорит о многом, но обо мне самой – ничего.
Мы на всю жизнь остаемся детьми своих родителей, даже если нам это неприятно, даже если родителей уже нет на свете. Это определяет всех нас, даже если родители в нашей жизни отсутствовали.
И, может, то же самое и с семьей: семья – это не фотографии, которых я никогда не увижу, потому что их больше нет, и не момент, когда моя мать откроет глаза и увидит человека напротив нее за столом, свою дочь, и скажет мне – я тебя понимаю и я хотела бы измениться. Может, отказаться от идеи семьи – это тоже способ обрести семью.
Прожив этот долгий год болезни, я наконец поняла, что происходило с моей матерью: она не могла увидеть свою дочь, потому что не хотела видеть саму себя. А еще я поняла, что случилось с моим отцом, который не сумел быть мне отцом; помешали дистанция, и невозможность, и трусость, и чувство вины, а когда я стала о них расспрашивать, то обнаружила лишь тень.
У меня была семья, но никто не рассказал мне об этом.
Потому что семьи с той фотографии, на которой мой отец щеголяет роскошными часами, просто- напросто никогда не существовало. На той фотографии – одинокие мужчина и женщина, астронавты, затерянные каждый в своей собственной истории. Фотография стала для меня ключом, она разбудила во мне желание рассказать историю, но история эта оказалась моей собственной, а не историей моей семьи. Потому что семья зиждется на желании людей быть ею, так что, по-видимому, я происходила не из настоящей семьи, а из ее тени.
Мы вышли из магазинов, так и не купив демисезонного платья, распрощались, и я стала смотреть, как моя мать сливается с толпой на площади Гала- Пласидия. Я следила за ней взглядом. Вскоре у нее отрастут волосы и ей больше не нужен будет этот раз и навсегда причесанный парик, напоминавший мне прическу мальчика-пажа. Вскоре мы сможем забыть о больницах – по крайней мере, на время.