– Я тоже. И мне очень жаль.
– Но почему ты мне раньше не сказал? Я столько раз просила их найти, столько раз тебя спрашивала… И не только тебя, а всех, кто что-то знал об этой истории…
– Не решался. И ты бы тогда перестала приходить ко мне, чтобы поискать их. Да, это абсурд, я просто не знаю, что тебе сказать.
– Но ты помнишь хотя бы одну?
Он задумался на несколько мгновений и, когда я уже собиралась закончить разговор, встал, взял блокнот, вырвал чистый лист. Сел обратно, достал ручку, которую всегда носит в кармане рубашки, и провел несколько линий. Прямоугольник. Внутри – кружок, который вполне мог бы оказаться воздушным шариком, но потом к нему добавилась шея, маленький вертикальный кирпичик, и туловище. Ноги, пара ботинок, носки которых смотрели каждый в свой угол прямоугольника, будто не хотели друг друга видеть. Руки, соединенные впереди, и на этой своеобразной полочке – еще один крошечный кружочек – голова, прикрепленная к кружочку побольше – телу. Ручка добавляла все новые и новые детали – карманы, маленькие ступни, приделанные к двум кружочкам, изображавшим дочь. В таких деталях и заключается семья; передо мной лежал детский рисунок, рисунок человека, который не рисовал уже много лет, но когда-то делал это хорошо.
Он все рисовал и рисовал, добавлял детали. Потом он заговорил, не глядя на меня, не сводя глаз с листа.
– Ты лежала вот так. Это была моя любимая. Ты долго плакала, а когда я взял тебя на руки, сразу успокоилась, и медсестра сказала что-то вроде: «Смотри, как ей хорошо у отца на ручках». И, знаешь, я так обрадовался и попросил твою мать нас сфотографировать. Ты была такая крошечная, и, знаю, это невозможно, но я помню, что ты улыбалась. На мне был красный свитер, мне его подарила на день рождения твоя мать за несколько дней до того.
Перед тем как пододвинуть рисунок ко мне, он добавил объема, дорисовал бороду, полуокружность улыбки на пол-лица и даже несколько штрихов травы. А потом вдруг, не раздумывая, нарисовал возле отца, щеголявшего новенькими свитером и дочерью, дерево. Дерево это занимало место человека, члена семьи.
– Чтобы он не стоял совсем один.
Он не посчитал дочь, а ведь она тоже была человеком. Я вспомнила плетеную мебель на снимках с моей матерью и подумала, что, несмотря ни на что, одна вещь нас всегда объединяла – желание не быть одинокими. Моему отцу на этом рисунке потребовалось дерево, чтобы его фигура не казалась такой одинокой посреди белого листа. А мне по- прежнему была нужна эта книга.
– Ты нарисовал себе волосы, пап.
Но он не рассмеялся, а смиренно вздохнул.
– Так ты по крайней мере по нашей единственной совместной фотографии запомнишь меня таким, каким мне хотелось бы… быть.
Я не знала, говорит ли он только о волосах.
– Когда ты была маленькая, я иногда смотрел на тебя и говорил себе: ты плохой отец. И Клара мне говорила. Но я никогда не думал, что настолько плохой. Но ты сама видишь. Как в том анекдоте – «и тут снизу постучали».
Он встал со стула, потому что зазвонил домофон, а я так и осталась сидеть с рисунком в руке, как будто могла добыть из него больше информации. Я закрыла глаза и воспроизвела в памяти штрихи ручки, они были как шрамы. Я подумала, что наша кожа тоже хранит воспоминания и что где-то внутри меня хранится эта фотография, на которой отец красуется в новом красном свитере.
– Когда мы с твоей матерью решили разойтись, все меня спрашивали, как же я тебя оставлю, такую маленькую. Люди мелют языком, не стесняются. Отец ушел из семьи, бросил ребенка. Попрекали меня, говорили – какой пример ты подаешь ребенку. А теперь я думаю, что именно такой пример я и хотел тебе подать. Такой след я хотел оставить.
– Бросить ребенка?
– Нет, конечно нет. Никогда не оставайся там, где не можешь быть. Не держись за то, чего не удержать.
Есть вещи, которые понимаешь не сразу. К примеру, одиночество. Или фразу «
Все хорошее так легко потерять. Я сохранила рисунок моего отца, вернула его в свой детский фотоальбом. Вложила в самое начало, на первую страницу, не захотела запирать его в пластик. Лучше подарка мой отец не мог мне сделать. Это был портрет отца, которого я не знала. Он был не лучшим отцом (я ведь тоже была не лучшей дочерью), но был тем единственным отцом, которого мне хотелось иметь.
Миссии закончились, но я не записала главной из них – выписки из больницы. Клеткам моей матери удалось найти свое место.
Я перестала записывать миссии, потому что привыкла к болезни. Как же это верно – что люди живут привычками. Как и клетки моей матери, я нашла свое место между сеансами химиотерапии и переливаниями тромбоцитов. Я поняла, что свыклась с болезнью и больше ничто меня не удивляет, ни запах морских гребешков, ни срочные поездки в больницу. Потому что писательство провело меня по этому пути. Писательство – это не только возможность понять, но и возможность поставить жизнь на паузу.