– Ну и обстановочка тут у вас, – сказал он, усаживаясь рядом со мной и осматриваясь. – Но могло быть и хуже, – добавил он. – Подумай только, могла бы еще играть
И мы оба расхохотались, как обычно. Брат умеет рассмешить меня в любой ситуации.
В приемной я разглядывала пациентов в голубых пижамах, тащивших за собой переносные капельницы. Мы переглядывались поверх масок, и вдруг я снова стала собой, пятилетней собой в начале той кассеты, еще до Кала-Саона: я единственный раз посмотрела прямо в камеру и объявила, что сейчас будет волшебство. Вот чего я хотела, волшебства. Я брала платок и прятала в пашотницу, дожидаясь, пока он исчезнет. Мой брат-бедняга, в огромном подгузнике, исполнял роль подмастерья фокусника, и я злилась на него, когда он портил фокус, вытаскивая платок из пашотницы раньше времени. Наблюдая за беготней медсестер, я обняла пальто матери и спросила себя ровно об этом: как творить волшебство и что происходит с жизнью, застывшей в янтаре, с живой жизнью, замершей на старых видео.
У нее просто давление упало, сказали врачи. А мы-то так перепугались. Когда моя мать пришла в себя, мы вернулись домой. Мой белый свитер по-прежнему лежал на стеклянном столе, на манер подушки, будто янтарь, в котором застыли кусочки прошлого, остатки Золотых пластинок «Вояджеров».
Бывают люди, которые любят фокусы, а бывают те, кто любит их разгадывать, подмечать, где кроется подвох, то есть те, кто фокусы не любит.
В детстве нам с Марком очень нравилось ходить в тематический ресторан под названием Disaster Café, на пляже Фенальс, в Льорет-де-Мар. Во время ужина, пока официанты выносили луковые кольца, наггетсы и начос с расплавленным сыром, пол начинал дрожать. Начиналось землетрясение, причем ты никогда не знал – это уже оно или пока что ложная тревога, и это нас ужасно веселило: приходилось хвататься за край стола, покрепче держать стаканы и приборы, а не то кока-кола прольется на стол или тебе на штаны, а луковые кольца рассыпятся или украсят собой пиццу. Но веселее всего было приводить туда кого-то впервые, ни о чем не предупредив. Нас невероятно развлекали обалдевшие лица гостей: впервые ощутив тряску, все думали, что это не розыгрыш, а настоящее землетрясение. Мы подсели на этот повторяющийся ритуал, на уверенность, что и в следующий раз все будет точно так же, как в этот.
Однажды я уговорила своего отца с Кларой сходить туда на мой день рождения. Инес была еще совсем маленькая, так что ее оставили дома с няней. Мы даже до десерта не добрались. Им совсем не понравилось.
«Кошмар, а не ужин», – сказал мой отец, вернувшись домой. Клару укачало, и мне стало стыдно, что я их туда затащила, но я ведь просто пыталась создать связи между двумя семьями – как будто ужин в одном и том же ресторане как-то нас сближал.
Мой отец все-таки нашел в кладовке фотографии, и одна из них оказалась как раз с того дня. На ней мы с Кларой, почти одного роста, стоим под вывеской Disaster Café. Я радостно улыбаюсь, предвкушая веселый вечер.
Были и другие фотографии, но на всех я уже подросшая; среди них ни нашлось ни одной из роддома, или чтобы отец держал на руках сверток, или как я впервые ем кашу, или первые месяцы моей жизни дома с матерью.
Мы с отцом вместе, как единая сущность, по-прежнему числились пропавшими.
Но в тот момент мне это было уже неважно. Я просто перестала просить его, чтобы нашел фотографии. Бросила искать историю, которой, как я знала, не существовало. С начала моих поисков прошло слишком много времени, и когда моя мать заболела, все ненайденные фотографии оказались в разделе гипотез, которые я никогда не смогу ни подтвердить, ни опровергнуть.
Как-то, за несколько недель до того, я зашла на ужин к дяде с тетей, и дядя окрестил ту серию «Младенец-призрак». Он рассмеялся. «А может, тебя вообще не существовало». Мы посмеялись вместе, но потом он поправился: «Прости, может, это была не очень хорошая шутка».
Снимок из Disaster Café так и лежал на столе. Отец сел напротив меня, на этой кухне, где за каждой вещью было закреплено определенное место, и заговорил.
– Я никогда не найду тех фотографий.
– Особенно если так и не поищешь, – я попыталась шуткой умерить его серьезность.
– Нет…
Неумолкающий шум газонокосилки влетал в окно и заполнял кухню.
– На самом деле, мне уже все равно. Я сдаюсь, – сказала я.
– Я их выкинул.
Я ошарашенно посмотрела на него, пытаясь понять, шутка ли это. И поняла, что нет.
– Как это? Как это ты их… выкинул? Куда? Зачем?
Он пожал плечами.
– Давным-давно. Сам не знаю. Я был зол. Когда мы с твоей матерью разошлись, я переехал в ту клетушку… И понял, что все осталось там, что я тут один и сам во всем виноват… Я схватил коробку и выкинул все фотографии твоей матери… И наши тоже.
– Но ведь это ты… это ты сам хотел уйти…
– В этом не было никакого смысла… Никакого.
– И ты знал, что там и мои детские фотографии? И из роддома?
Он кивнул.
– Но я думал, у меня остались негативы. А они тоже были в той коробке… Я ее даже не открыл, просто взял и выкинул, не подумав.
– Я не понимаю.