В день выписки меня не было в Барселоне. В тот день бабушке исполнился бы девяносто один год. Я стояла в мадридском аэропорту у выхода на посадку J12, умоляя посадить меня на рейс без предварительной брони. Мать позвонила мне и произнесла всего два слова: «Результаты томографии», а потом, после неописуемой паузы, неловкого молчания, добавила еще два: «Полная ремиссия».
На тот рейс меня не посадили, на следующий тоже, но мне было абсолютно плевать. Если б мне тогда сказали, что придется идти в Барселону пешком, я бы запросто согласилась – как сделал Херцог ради Лотте Айснер. С усталой радостью я почувствовала: мы с матерью прошли долгий путь, и чуть не разрыдалась прямо у выхода на посадку J12.
На следующий день после выписки моя мать отправилась в Тибидабо, на волшебную гору. Ей было непросто забраться наверх, к базилике, но она поднялась, вошла внутрь и поставила четыре свечи, а потом направилась к дереву, возле которого когда-то развеяла прах бабушки.
«Я должна была их поблагодарить. Знаю, это глупость, но все это время они были со мной».
Она рассказала мне об этом при нашей следующей встрече, у себя на кухне. Сказала, что ей ужасно хочется всем вчетвером съездить на Тибидабо, как тогда, много лет назад, и оживить ту традицию с переводными картинками в фонтане, а можно и без картинок, и прокатиться на аттракционах, на американских горках, и в туннеле ужасов, вернуться в то время, полное возможностей, – когда рядом носились двое перепуганных детей и мчались в вагончике вглубь горы. Ей хотелось посмотреть вниз, пролететь над тем самым местом, хранившим останки ее матери, моей бабушки.
Если б только литература могла остановить жизнь в той точке, в которой мы пожелаем. Я написала бы здесь «КОНЕЦ», и моя мать всегда была бы здорова, и не было бы ни опасности, ни угрозы, никакого завтра, когда болезнь может вернуться. Осталось бы лишь место для вечной матери, которой она пообещала мне стать.
Коробочка от диска с «Семейными зарисовками» так и лежала на столе, будто с течением дней превратилась в часть обстановки. Моя мать глядела на нее несколько секунд, а потом пододвинула ко мне.
– Как же это было печально.
Услышав эти слова, я удивилась, как будто не знала точно, о чем она говорит, а потом поняла, что впервые она имеет в виду не меня и не то, чего я не сумела достичь, а себя саму, неспособность увидеть двух своих детей и рассказать себе другую историю вместо привычной, представлявшей собой отражение ее огромного несбывшегося желания – чтобы ее никогда больше не бросали.
Прошлое всегда настигает нас.
Первое слово, которое произносит большинство детей, – «мама». Это еще и перформативный акт, мощный призыв. Потом, уже во взрослой жизни, иногда у нас вырывается это слово, будто скажи его – и появится она, мать. И с того самого мгновения, как мы впервые произносим это слово, мы меняемся, трансформируемся, пока в один прекрасный день не превратимся в детей. В дочь. В ее дочь.
В прологе к своей книге «Репортажи», лучшей книге о войне из всех, что я читала, Майкл Герр пишет: «Мы ответственны за то, что видим». Но я думаю, что еще важнее другое – мы ответственны за то, чего видеть не хотим.
Спустя несколько дней после выписки я пошла вместе с матерью на прием к новому онкологу, чтобы тот объяснил нам, как часто нужно будет теперь проверяться. У входа нас встретил мертвый фикус.
– Если б я, как ты, была любительницей метафор…– под маской моя мать улыбалась.
Мы спокойно зашли в кабинет, в конце-то концов, ее же выписали. Мы ждали лишь подтверждения хороших новостей, которые нам сообщали по капле в больнице, но этот онколог выдал нам чуть более пессимистичную версию будущего. История не изменилась, новых обстоятельств не прибавилось, но в его изложении акцент делался на плохом, на необходимости защищаться и быть готовыми к тому, что болезнь может вернуться.
Но моя мать уже отзащищалась свое, возможно даже чересчур, ведь, по ее мнению, именно самозащита ее тела вызвала лимфому. Врач произнес множество разных слов, к примеру слово «хроническая» и множество его синонимов, которые я не хотела замечать в историях успеха Билла, и Шэри, и Шэрил Б.
После того приема мы вновь откатились к неуверенности первых дней: казалось, впереди ее ждет неопределенный отрезок времени, после которого в любом случае придется вернуться на стартовую точку. В тот день я осталась без своих инструментов, без историй успеха, и по пути домой заметила, что моя мать как-то разом поникла.
– Мне нужно найти способ не видеть того, чего я видеть не хочу. Чего я видеть не могу. Не знаю, ты понимаешь?
Я кивнула.
– Я не могу так жить, нужно найти другую версию. Я же не такая, как ты. Это тебе всегда нужно…– она помедлила, ища слово, – все понять и проанализировать.
Так что я распрощалась с ней в дверях дома, пообещав найти другое мнение.
– Только не обманывай меня, – сказала она перед тем, как войти в подъезд.