Лия закрывала руками лицо, чтобы не видеть вальс трупов, не чувствовать их злорадство. Несчастная старушка просто бежала к выходу, к дороге и лесу, а за ней колыхались седые волосы и трепалось мешковатое платье.
– Лия, куда ты? – кричал вслед Платон.
– Подальше отсюда! – бросила она, не желая оборачиваться в сторону тюремного кошмара.
– Поедем домой?
– Зачем?! – гневно вскричала она. – Чтобы умереть на глазах у Альберта? Я не усижу на одном месте и не перестану стареть!
Она испытывала столь сильную, ослепляющую сознание ярость, что, не чувствуя усталости, бежала, как молодая, и Платон не в силах был за нею угнаться. Сказалась разница их характеров – Лия выплескивала эмоции наружу, а ее муж в моменты отчаянья терял силы и замыкался в себе. Вот и теперь он отстал от любимой, убегающей из тюрьмы по ровной серой дороге в направлении далеких лесов.
Он бежал за Лией, пока не понял, что ему нечего ей предложить. Догнать и остановить? Но зачем? Вернуть? Но куда? Он остался возле своей машины, стоящей между аттракционами. Бездушный кусок металла смотрел на него с покорностью в ожидании новой поездки. Надежный, верный, не требующий заботы автомобиль. Идеальное и оттого презренное существо. Никаких недостатков – сплошное изящество линий. И никаких слабостей – совсем не как у людей.
Платон дернул водительскую дверь, сел внутрь и захлопнул ее, едва не сломав. Раздавшийся грохот металла идеально гармонировал с внутренним напряжением старика. Трясущиеся руки с трудом вставили ключ зажигания и разбудили уснувший двигатель. Как верный пес, тот с радостью служил в любой ситуации, даже когда хозяин начал с диким хрустом втыкать рычаг переключения передач. Платон полностью забыл про сцепление и вкладывал все оставшиеся силы в самое жестокое обращение с техникой, какое только видывал свет. Он начал разворачивать машину, чтобы выехать из двора тюрьмы, но не рассчитал своей ярости, а скорее всего и не хотел ее рассчитывать, поэтому со всей дури врезался задом в столб, полностью разбив бампер, половину кормы и замо́к. Искореженный багажник сразу выстрелил вверх, подняв ветер и клубы пыли. Согнувшийся столб едва не упал на землю, но повис на рельсах безумных горок, которые сам должен был держать, как атлант. Вместо этого нагрузка легла на другие столбы, подпиравшие всю конструкцию.
Платон выбежал из машины, чтобы закрыть багажник и едва не оторвал свою дверь, толкнув ее что было сил. В следующее мгновение он оказался уже у цели, не зная, на что теперь вылить свой гнев. Крышка багажника не поддавалась – она слишком сильно изогнулась, чтобы закрыться, зато внутри обнаружилось великое множество лампочек. Идеальный хрупкий груз, чтобы его уничтожить. Самые подходящие после боксерской груши предметы, чтобы выплеснуть ненависть. И самый бессмысленный товар в мире вечного солнца, где не бывает темноты. Где нет никакой другой погоды, кроме ясной и теплой, где вообще не существует слова «погода». Из всех возможных вещей Платону с Лией достались самые бесполезные. Ни разу за долгое путешествие не удалось их использовать. Ну ничего, теперь пришел черед этих долбаных лампочек.
Платон стал с одержимостью доставать коробки из багажника и энергично швырять их на землю, со всей доступной старику его возраста силой. В его мозгу что-то переключилось. Он перестал сдерживаться и теперь, как любимая Лия, выражал эмоции напоказ. Люди часто меняются в момент великих разломов судьбы, когда жизнь переворачивается с ног на голову. Коробка, еще коробка с грохотом врезались в мертвую землю, поднимая клубы пыли. Когда больше нечего стало швырять, Платон оторвал от опоры горки железку, идеально легшую ему в руки. Он крепко сжал инструмент и принялся молотить по еще не разбитым лампочкам. Никто не выживет, все в любом случае умрут. Никому не избежать Судного градуса. Платон бил по коробкам и земле грозным орудием, иногда с великой радостью попадая по кабриолету, пока не выбился из сил.