Его ноги зашевелились. Шпильман оперся на кривую палку и встал со скамейки. Очень медленно пошел к решетке, с каждым сантиметром все больше выходя под ламповый свет. Он появлялся из мрака постепенно – сначала осветились прикрытые тканью колени, потом живот, грудь. Старик был одет в ветхую порванную тунику, похожую на халат, а ее цвет почти сливался с коричневым цветом стен. Еще один размеренный шаг, и показалось лицо, явившееся из параллельного измерения темноты, отделенного от нашего одной резкой линией. Он подошел к решетке, остановившись ровно напротив Платона. Два старика посмотрели друг на друга. Один совсем дряхлый, как тот, кто недавно умер на горках, а второй немного моложе, но тоже уже потерявший жизненный оптимизм. Заросший седой бородой Платон смотрел на человека, услышанного им в молодости. Будучи юным студентом, он нарвался на радиосообщение Шпильмана и вот спустя шесть тысяч километров приехал спасать его. Ненамного более старого, чем он сам.
– Посмотрите на меня, – очень медленно протянул Станислав. – Что они со мной сделали. Да мне уже, наверное, десять тысяч километров. Мне уже не нужно спасение, оно меня убьет.
– Но…
– Спасибо, конечно, за помощь, но она уже ни к чему.
– Зато вы еще можете помочь нам и рассказать свою тайну! – выпалил Платон. – Ради нее мы проехали через всю Селинию. Вы наше единственное спасение!
Громкие слова тоннельным эхом отражались от каменных стен подземелья, накладываясь одни на другие, как круги на воде. Еще они смешивались с бурчанием заключенных.
Чтобы показать степень доверия к Шпильману, Платон вернулся ко входу, нашел на стене нужный ключ и вернулся к решетке. Старый замок едва поддавался, и казалось, что он скорее сломается, чем провернет механизм, но раздался щелчок, после которого камера отворилась.
– Приличия требуют, чтобы я вас поблагодарил, – произнес старик. – Спасибо.
– А теперь вы расскажете свою тайну?
– Разумеется. В этом смысл моего существования – просвещать несведущих, открывать им истину. – Шпильман сделал несколько шагов назад и уселся на лавку. Было видно, что ему тяжело стоять.
Платон и Лия замерли в чарующем ожидании посвящения в святая святых мироздания, которое при участии этого великого ума поможет вылечить приступы.
– Но позвольте, – удивился старик. – Я же рассказал все по радио. Всю свою историю, всю тайну мира. Каждый выход в эфир я досконально повторял все, что знаю…
Фантастика. Он все говорил. Платона пробила дрожь. Им с Лией столько раз везло по мелочам, но теперь стало понятно, какая чертовская неудача лежала на другой чаше весов.
– Разве не слышали? – спросил старик. – И ехать бы не пришлось.
Глаза Платона пытались выкатиться из орбит от досады, но нервы слегка успокоились, когда он вспомнил главную цель визита.
– Трансляция прерывалась… Но мы бы все равно приехали, – с горечью произнес он. – Лия страдает неизвестным науке недугом, и только такой человек, как вы, в состоянии ей помочь.
Шпильман нахмурил белые брови, погладил рукой пряди редких седых волос, свисавших с облысевшей головы, и попросил описать проблему.
Не обращая внимания на множество заключенных, понимая, что тридцать метров до выхода могут оказаться критическими для старика, Платон не стал выводить его наружу, чтобы остаться наедине, а прямо там рассказал о беде Лии. Сама она стояла рядом, держась за плечо мужа и не могла проронить ни слова. Собственная история казалась ей омерзительной, чужеродной, предательски несправедливой. Она тратила все силы, чтобы не расплакаться, пока Платон рассказывал за нее.
Шпильман слушал вдумчиво и постоянно хмурил брови.
– Хм, – сказал он в конце рассказа. – Действительно, тяжелый и необычный случай. Но у меня для вас хорошие новости. Значение вашего недуга преувеличено. То есть он вообще не имеет смысла.
Что бы эти слова ни значили, они произвели эффект разорвавшейся бомбы. Хорошие новости – это всегда прекрасно. Платон с Лией не слышали подобного со времен бегства из дома. А теперь они были стариками и помнили только один негатив, начиная с придорожного мотеля у Фрибурга, продолжая сектой религиозных безумцев и, наконец, заканчивая событиями гражданской войны, спусковым крючком которой они сами и послужили. А еще было множество мелких проблем, так что фраза «хорошие новости» прозвучала ободряюще, снизошла на них манной небесной.
– Вы знаете, как это вылечить? – не удержалась Лия.
– Лучше. Я знаю, что ваша болезнь не имеет никакого значения, потому что мы не умрем в привычном понимании этого слова. Если быть точнее, то мы даже никогда и не жили.
А это вернуло путников с небес обратно на землю. Если бы слова могли убивать, то Платона с Лией уничтожило бы на месте. Они продолжали цепляться за невидимую соломинку надежды, но земля уже в полной мере начала уходить из-под ног.
– Как это – не имеет значения? – удивился Платон. – Что значит никогда не жили?
Шпильман лишь откинулся на стену камеры и устроился поудобнее.
– Если бы вы дослушали мою радиопередачу, то сразу бы поняли, – сказал он. – Но ничего, я с радостью повторю.
И он начал свой рассказ.