В тот вечер девушка долго расхаживала взад-вперед по своей комнате, как зверь по клетке, пытаясь угомонить разыгравшийся в ней шквал черных мыслей и эмоций. Если до сих пор она в тяжких физических и душевных муках оплакивала свое прошлое, то сейчас в ней пробудилось нечто гораздо более жестокое, агрессивное. Ничего подобного она раньше не испытывала. Это была уже не просто бессильная ярость, – нет, это была нескрываемая ненависть к двоим, чьи поступки столкнули ее в эту бездну. Никакой плаксивой тоске больше не было места в ее душе!
За ужином, который впервые за всю адскую неделю пробудил в ней видимость аппетита, Галь спросила у матери, что такого страшного она, в глубине души, желала бы сделать той шалаве, что увела у нее мужа. Оторопевшая Шимрит не сразу нашлась что ответить.
– Что за дурацкие вопросы? – удивилась она. – Ты ведь знаешь, как у меня все произошло.
– Поэтому я тебя и спрашиваю, – настаивала дочь, – как бы ты обошлась с разлучницей, будь у тебя такая возможность?
– Разве можно наказывать других людей только за то, что они оказались более подходящими кандидатурами, чем ты? – возмутилась Шимрит.
– Мама, пожалуйста, не выдавай твое смирение за твои истинные чувства! – не унималась разъяренная тигрица. – Я уверена, что в глубине души ты не раз хотела бы содрать с той мерзавки скальп или побить ее мордой об асфальт. И чтобы мой, так называемый, папаша видел это и не мешал этому.
Шимрит, в испуге, выронила из рук вилку, и та со звоном упала на пол остриями вверх.
– Ты с ума сошла, Галь? – еле произнесла она. – Это недопустимо! Это уголовщина!
– Но на такую уголовщину у тебя есть личное право, – твердила Галь с мрачным упорством, судорожно сжимая нож.
– Так нельзя! – попыталась урезонить ее мать. – Ни в коем случае, так делать нельзя! Надо взять себя в руки, успокоиться и простить.
– Простить такое?! – закричала девушка, чей сухой и воспаленный взгляд пылал ненавистью. – Невозможно! Никогда!
Потрясенная Шимрит Лахав, впервые увидевшая свою вспыльчивую, но добрую дочку в таком бешенстве, не знала, что ей еще сказать. Она всю жизнь старалась уберечь своего единственного птенчика от собственного горького опыта, но увы! С усилием подняв с пола вилку и положив ее на стол остриями вниз, она боязливо заметила:
– Надеюсь, у тебя, мой звереныш, достанет ума не совершать новых глупостей, после того, как тебя, с таким трудом, отмазали от мордобоя, который вы с Лиат учинили друг другу. И не надейся на сострадание Даны и Шели и на следующий раз! Настроения людей, знаешь ли, очень резко меняются.
– О да! – с циничной ухмылкой ответила Галь. – Куда нам с тобой, мама, до таких героинь, как Лиат, которой наплевать абсолютно на всех? За это я ее ненавижу еще больше. Она рискует и выигрывает. А я, получается, стала ее добровольной жертвой. Такой же, какой когда-то стала ты.
Сказав это, Галь, не закончив трапезу, в гневе ушла из-за стола, громко хлопнув дверью своей комнаты.
У себя, девушка первым делом поднесла к глазам свой печально-знаменитый пляжный снимок, стоящий, словно памятник, на полке этажерки. Он сулил ей такие блага, такие преимущества, а она отвергла его, как безделушку, попрала самое себя, свое блестящее будущее во имя безумной любви, оказавшейся зыбкой и поруганной! Какое запоздалое, трагическое раскаянье! Галь долго глядела на себя прежнюю – успешную, востребованную, и из ее распухшего глаза скатилась по щеке пылающая слезинка. Как жаль, что вся правда о потерянном шансе, которую внушала ей тогда Лиат, пришла к ней не сама, а вместе с горем!
Хотя, наверно, у нее еще была возможность исправить свою роковую ошибку. Ведь она ж ясно сказала агентству, что не отвергает предложение, а только откладывает его. Дай Бог, чтоб ее там не забыли! Именно сейчас она должна предстать перед своими врагами во всем своем блеске! Вот это будет идеальнейшая месть!
В ту ночь, в лихорадочном возбуждении, Галь почти не спала, а если и засыпала, то видела разные сумбурные сны, проносившиеся перед ней словно вихрь, один за другим. Сюжетов в них не было, кроме смутных очертаний непонятных образов на огромных разноцветных пятнах. Эти тревожные очертания сплющивались, скрещивались, смешивались, разлетались как щепки, так что было невозможно рассмотреть их. Но вот, из невероятного хаоса вдруг выплыло знакомое до боли пухлое лицо с острым носом и змеиными глазами, и с презрением посмотрело на нее.
"Нет, мерзопакостная дрянь, я не сдамся тебе! Этого удовольствия я тебе не доставлю", – думала девушка сквозь сон, давая волю своему отвращению. – "Теперь я точно знаю, почему ты так хотела, чтобы я подписала тот контракт. Вовсе не ради меня! Ради тебя! Чтобы я открыла тебе дорогу к Шахару! Ну, так не беспокойся: я его подпишу. Вы все еще обо мне услышите! А ты давись своим любовником, уродка, бери его от меня в подарок, как мою ненужную обноску. Вы – два сапога пара. И, когда вы достигнете вершины, о которой оба так мечтаете, будьте осторожны: я буду ждать вас там!"
