Ошалевшая Галь раз пять перечитала стих, не веря собственным глазам. Он посвящался ей, он был сочинен про нее! Невероятно! Этот олух не просто стянул и сохранил ее фотографию, – он сочинил про нее стих! В то время как, подлец Шахар заменил это ее первоклассное изображение своим дилетантским снимком, из-за чего она с ним поругалась, здесь ему было отведено особое надежное место.
Слезы заблестели в уголках глаз несостоявшейся модели, лед в ее сердце тронулся. Двенадцать прочитанных ею строчек пролили бальзам на ее самолюбие и вызвали умиление. Что говорить, у Одеда богатое воображение!
Дрожащей рукой она взяла из коробки верхнюю тетрадь и открыла ее наугад.
Девушка нервно сглотнула слюну. Кем же она была для Одеда? Музой? "Прекрасной дамой"? Или девчонкой, которую ему, как и многим другим, хотелось бы поиметь? Или и тем и другим вместе взятым? Во всяком случае, Шахар, за все пять лет их романа, не посвятил ей ни строчки, не считая любовных записочек и открыток по разным поводам. Правда, у него никогда не было поэтических талантов. Привыкшая к романтике совсем другого рода – встречи, подарки, постель, – Галь не знала, как ей отнестись к тому, что она только что обнаружила.
Она потянулась за второй тетрадью и пролистнула несколько страниц. Август позапрошлого года:
Любовные сны… Вот это да! Интересно, что же такого скромняга Одед нафантазировал себе про нее? Вообще, в тот период, каким был датирован этот стих, он ни на кого не производил впечатление парня, которому нужен был секс. Оттого к нему все и относились соответственно. И вдруг такое…
Желая подобраться к истокам этого всего, Галь, уже уверенней, раскрыла нижнюю тетрадь. В самом же ее начале, еще корявым полудетским почерком, было выведено:
И так далее на девять или десять строф, – неумелая, нелаконичная, но проникновенная проба пера. Галь взволнованно взглянула на ее дату. Девятый класс. Ну и ну! Эта история начинала выглядеть не на шутку серьезной.
Девушка, в смятении, листала страницы тетрадей, на одном дыхании прочитывала выбранные наугад стихи, и поражалась тому, как отзывался о ней в рифмованных строках бедолага. Они были разными по своему качеству и содержанию: то наивными, сырыми, посредственными, то сквозь твердо выдержанную форму прорывалась неожиданная мощь и философия, то тут и там вспыхивали фрагменты прошлых событий, политые цветом страсти. Становилось очевидным, в каком накале переживаний жил все эти годы юноша. Он сочинял… просто чтобы сочинять. Эти тетради были как бы его своеобразными дневниками, и, по всей видимости, кроме него о них больше не знал ни один человек. Впрочем, судя по всему, Одед сам весьма тяготился этим:
