Он говорил, как на экзамене, краснея, путаясь в словах, иногда сбиваясь с мысли, но не замолк, пока не выложился до конца. И, хотя слова его были скорей обращены к самому себе, он уповал обратить на себя этим внимание любимой девушки. Когда он, закончил, то поинтересовался ее мнением.
Галь шмыгнула носом и равнодушно изрекла первое, что пришло ей на ум:
– Всем ненормальным нужно держаться вместе. А будучи вместе – не предавать друг друга.
– Что ты имеешь в виду? – насторожился Одед, которому не понравился мрачный намек в ее словах.
– Так, ничего, – раздалось в ответ. – Просто таких, как мы, и так немного, и нам и без того приходится несладко. Жаль, что мы сами часто не ценим и не бережем друг друга.
Одед не знал, что ей сказать на это. Он понимал, о ком это она, и ему стало неприятно.
– Ты права, – согласился он с ней, не вдаваясь в подробности. – Как часто мы пренебрегаем нашими близкими!
– Те тоже пренебрегают нами, – с досадой прибавила девушка.
Одеду не хотелось портить себе и Галь настроение, и он поспешил завязать с этой темой.
– Дать тебе почитать эту книгу? – спросил он, чуть погодя, потянувшись к полке.
– Зачем? – удивилась гостья. – Ты же и так пересказал ее мне от корки до корки.
– Верно, – протянул оконфуженный юноша.
И опять между ними воцарилось напряженное молчание. Диск Мадонны играл уже по второму разу, и Одед его выключил. Покончив с одной темой, он не мог придумать, о чем поговорить с Галь теперь. Но и Галь, на самом деле, нисколько не заинтересовала прочтенная Одедом книга. Она дала ему высказаться из вежливости, то и дело вдумчиво кивая и поддакивая, но при этом ничего не испытала. Одед почувствовал это и был огорчен.
– Может, чаю? – заботливо произнес он, все еще пытаясь найти лазейку к ее душе. – Или кофе? Кстати, надо посмотреть, как там мамин пирог! – спохватился он. – Давай я сбегаю, проверю, и заодно принесу нам чаю.
Заручившись кивком девушки, он вышел из комнаты, неплотно прикрыв дверь.
Оставшись одна, Галь посмотрела вслед соученику с жалостью. Совесть, голос которой она усиленно заглушала в себе, заговорила в ней опять. Уже битый час был ею потрачен здесь на обсуждение какой-то книги о том, что такое норма. Неужели Одед не мог найти другой темы для разговора?
Впрочем, Одед, как и Шахар, всегда изумлял их в учебе. На уроках литературы он проявлял серьезные знания о произведениях и авторах, к изучению которых они только лишь приступали, а то и упоминали вскользь, что приводило Дану в восторг. При этом, делал он это кротко, не кичась, в отличие от своего напарника. Его начитанность, вкупе с его невинностью, и создала ему славу странного, не от мира сего.
Хотя Галь только что сама сказала, что таким «ненормальным», как они, надо ценить и беречь друг друга, сейчас ей захотелось удрать отсюда. Под любым предлогом! Вообще-то, ей не нужно было сюда и приходить. Однако, уже придя и согласившись на чай, она не могла просто встать и откланяться. Соображения приличий, пока еще, брали вверх.
Злополоучная гостья слышала из комнаты звонкие визги вернувшихся домой сестричек Одеда, веселую возню с ними Одеда и его родителей. Не испытывая никакого желания присоединиться к ним, она принялась совершенно безучастно выдвигать и задвигать ящики его рабочего стола. Но один предмет в нижнем ящике привлек ее внимание: большая коробка, обклееная цветной бумагой с сердечками и крупной надписью:
Первое, что она там увидела, абсолютно шокировало ее: ее знаменитая фотография на пляже, ее недостающая копия, которой она обыскалась в начале учебного года и про которую давно забыла. Вот, значит, где она была! Одед стащил ее тогда. Как ему это удалось? Смотри-ка, не настолько уж он и прост, этот тихоня!
К фотографии был прикреплен листок линованной бумаги. Галь машинально схватила свой снимок, развернула листок и прочитала:
