– Я не хотел, чтобы ты знала, – вкрадчиво произнес он, – но, раз уж так произошло, значит, так должно было произойти. Я скрывал мои стихи от всех, в том числе от родителей. Когда я только начал их писать, мне казалось, что все это – ерунда. Так, баловство, игра слов. Но, начав, я не сумел остановиться. Если честно, то я и не знал другого способа быть самим собой, не боясь ни осуждения, ни насмешек. Только в моих стихах я мог открыто и свободно мыслить, говорить о моей любви к тебе, мечтать о тебе, быть с тобой вместе. Ты наверняка заметила, какие там есть вольности… – юноша густо покраснел и отвел глаза, произнося последнюю фразу. – Сам я бы никогда не осмелился дать тебе прочитать то, что я написал за все годы. Я бы сдох со стыда! Помимо того, что многие мои стихи получились так себе. Самых стоящих произведений здесь наберется не больше трети.
– Нет-нет, у тебя замечательные стихи, – убедительно возразила девушка.
– Ты серьезно? – воспрял духом парень.
– Совершенно серьезно! У тебя настоящий талант! Не напрасно Дана тебя так хвалит. Вообще, очень жалко, что ты пишешь в стол…
Галь осеклась, обратив внимание на то, как он на нее посмотрел. Это был уже не тот полный отчаянья слезливый взгляд. В нем засветилось глубокое, острое разочарование. В ней. Конечно, как же она могла заговорить о таком: чтобы Одед Гоэль отдал свои выстраданные любовные детища на суд каким-то критиканам. Да он бы скорее умер!
Не зная, как выйти из положения, она легко погладила его по волосам. Ей захотелось проявить свою нежность к однокласснику, который, все-таки, растрогал ее своей поэзией, и старался быть с ней обходительным, невзирая на ее сухость.
Молодой человек ощущал себя, как в тумане. Он протянул к ней руки и слился с ней в объятии – горе с горем, боль с болью, рок с роком. Потом их лбы трепетно соприкоснулись и, мгновение спустя, двое старинных приятелей, узнавших друг о друге столь многое, поцеловались.
Для Одеда это был настоящий первый поцелуй любви, – совсем не такой, как тот, с Лиат! – прочувствованный им до самых глубин его естества, до разрыва сердца. Поцелуй, в который он вложил всю свою надежду, все свое время ожидания этой недоступной, надменной красавицы, наконец-то подарившей ему немного ласки. Он прижимался лицом к ее лицу, губами слизывал помаду с ее губ, жадно искал языком ее язык. Еще страстней он припадал губами к ее лбу, щекам, шее, глазам, ладоням, и еле сдерживался, чтобы прямо сейчас не повалить ее на кровать, обнажить и вонзиться в теплоту ее роскошного тела.
Галь отвечала на его порывы тем, что гладила его руки, волосы, спину, плечи, не соображая, зачем ей это нужно. Такого поворота событий она не ожидала. Не с Одедом, во всяком случае. Он жадно целовал ее, а в ее памяти сейчас восставала другая картина: она и Шахар, в его комнате, всего каких-то три недели назад, тоже в субботу днем, она делает ему минет, после чего он ее обманывает и предает… А вокруг царила такая тишина, словно смолкли все звуки в мире. Даже визги сестер Одеда куда-то вдруг исчезли. Через эту тишину пробивался только стук настенных часов, вторя биению сердец тех, кто еще недавно были обычными школьными друзьями.
Одед, тем временем, немного осмелев, уже прикоснулся к грудям Галь под ее одеждой, гладил их, притянул ее к себе и собирался деликатно уложить, чтобы ему было проще поцеловать ее прямо в соски. И тут Галь грубо оттолкнула его с криком: "Нет!!!", освободилась из его объятий, вскочила на ноги, одернула одежду и, сама не своя, засобиралась уходить.
– Нет! – повторила она твердо, видя, что белый, как мел, юноша, направляется к ней.
– Хорошо, – обиженно ответил парень, остановившись. – Извини.
– Ты поторопился, – едко бросила она. – Слишком поторопился.
– Галь, прости! – воскликнул парень, чьи медовые глаза заволокла дымка.
Галь ощущала себя полной дурой, запутавшейся в хаосе своих эмоций и вопросов без ответа. Она утратила контроль над ситуацией, втянулась в то, во что не собиралась втягиваться, почти обманув при этом и себя, и Одеда. Объятия Одеда только пробудили в ней с новой силой любовь к Шахару. Больше всего ее бесило смирение влюбленного в нее одноклассника. Вот тряпка! И как же ей теперь покончить со свалившемся на нее их "романом"?
Девушка впопыхах глотнула остывшего чаю и жестко заметила:
– Может, в твоих стихах я другая, лучше, чем в жизни, но жизнь – это суровая проза. И не надо делать вид, будто мы должны относиться к ней легко и просто! Вот и я не так проста, как ты думаешь, и на сердце у меня тяжело. Я говорила тебе тогда, что не готова быть с тобой. Ведь говорила ж! Ты это знал, и обещал мне…
– Я обещаю тебе, Галь, что больше не нарушу моего слова. Пусть все будет так, как ты сама захочешь, – с усилием проронил без вины виноватый Одед, услышав в словах любимой искреннюю боль.
