– Хорош спектакль, – саркастично произнес Иоав Охана, посылая свои слова в тот угол, где тесно сбились четыре женщины: Шимрит, Орит, Мерав и Малка. – И не стыдно вам? Вам, элегантным, воспитанным дамам?
Орит Села, узнавшая в говоришвем своего давнего соседа, и, конечно, воспринявшая это высказывание лично, наступательно подняла на него глаза и твердо ответила:
– Стыдно, господин хороший, – это тогда, когда ученика недолюбливают, отталкивают, обзывают из-за того, что он, несмотря ни на что, отличается от других в лучшую сторону. Когда его успехи и его интеллект навешивают на него ярлыки, когда его личная жизнь оказывается предметом сплетен и злопыхательства, когда его неудачи унижают его в глазах общества. Стыдно, что такие парни, как мой сын, с самого детства вынуждены защищать себя перед своими же одноклассниками и другими районными мальчишками, которые им в и подметки не годятся, и быть изгоями.
– Ах, теперь мы выхваливаем свой товар? – усмехнулся Иоав, и добавил словно для себя: – На что же только оказываются способны эти снобы!
– Вот как? – болезненно вскрикнула госпожа Села. – Это значит, мы снобы? А кто ж тогда вы с вашим отпрыском, а?
– Мы – обычные люди, ходящие по земле! – взревел папаша Охана. – И, наверно, эта школа, с ее дурацкими порядками, не подходит моему сыну. Ему вовсе не обязательно становиться академиком, и даже аттестата зрелости ему не пригодится, чтобы работать и горя не знать! И, если некоторым особам неприятно его присутствие в этом классе, то пускай это им станет стыдно за их вопиющее высокомерие!
И, следуя примеру мамаши Ярив, он, не прощаясь, вышел прочь, обдав воздух резким запахом сигарет. Дверь за ним распахнулась настежь и, также, не захлопнулась.
На протяжении всей этой сцены Дана Лев стояла у учительского стола с бешено колотящимся сердцем и опустившимися руками. Она напрасно искала той точки, где могла бы вмешаться, вернуть себе конроль над ситуацией, пресечь назревавшую бурю. Даже теперь, когда эта буря унесла двух родителей, она по-прежнему пыталась измыслить какую-нибудь спасительную фразу. Но, подняв усталые глаза на все еще рыдавшую Шимрит, на бледную, поддерживавшую ее Малку, на дрожавшую от негодования Орит, на смущенную Мерав и на все остальное подавленное собрание она поняла, что всем этим людям уже ничего не поможет. Особенно извинения с ее стороны. Хотя, за что ей было извиняться? Она открыла им глаза на правду, она выполнила свой долг. Пусть теперь справляются с этой уродливой и неприемлимой для них правдой сами. Ее учащиеся были достойными детьми этих людей, и все они были недостойны ее самого искреннего желания помочь.
– Я думаю, к вышесказанному нечего пока добавить, – с усилием сказала Дана, подытоживая собрание. – Можно считать нашу встречу оконченной. Большое всем спасибо!
Некоторое время она наблюдала, как оглушенная толпа, исторгая краткие восклицания: "какой позор!", "кошмар!", "о Боже!" пробивалась к дверям. Когда мимо проходила Шимрит Лахав, она тронула ее за плечо и попросила задержаться. Та кивнула, и вновь заняла свое место.
Закрыв двери за последним выходящим, учительница села рядом с Шимрит, почти вплотную к ней, глубоко вздохнула, и, с трудом собравшись с мыслями, произнесла:
– Шимрит, я очень сожалею о случившемся!
– Не стоит, Дана, – отвечала бедная мать, утирая глаза салфеткой. – Я умею сносить беды.
Прискорбный, и все-таки статный вид этой женщины навеял на учительницу воспоминание об их надрывном разговоре с Галь после ее драки с Лиат. Это воспоминание вспарывало ей душу, и ей было очень нелегко говорить сейчас с матерью своей ученицы. Но она преодолела себя и продолжила:
– Нам, в любом случае, нужно было поговорить. Есть некоторые вещи о Галь, которые нельзя было сказать при всех…
При этом слове она устало оглядела остатки недавнего базара и заявила:
– У Галь большие неприятности. Намного больше, чем у всех других.
– О самой страшной из них мне известно, – горько сиронизировала мать.
– Увы, это совсем другое. Я понимаю, что Галь переживает ужасные чувства, что ей может быть безумно тяжело морально. Но… она ведет себя, как одержимая. Неестественно как-то. То делается неугомонной, взбудораженной, то замыкается в себе. Подойти к ней, заставить ее объясниться, стало просто нереально. Даже боязно. В добавок, она начала прогуливать. А когда не прогуливает, то спит на занятиях. В прямом смысле слова. Не сдает домашние задания. Баллы ее деградировали ниже провальной черты. Мне очень жутко констатировать следующий факт, Шимрит, но педсовет поднял вопрос об ее исключении из школы.
Учительница боялась нарваться на новую истерику Шимрит Лахав, но та как будто окаменела. Воспаленное от слез лицо ее вытянулось и застыло, как маска, глаза перестали моргать.
– Как Галь ведет себя дома? – поспешила спросить Дана, чтобы помочь ей выйти из ступора.
