– Я надеюсь, – уповающе сказала Шимрит. – Клянусь, мне было бы намного легче, если б такое случилось со мной, чем наблюдать, как тонет Галь. Это – хуже самой смерти! – Она встала и расцеловалась с учительницей: – Спасибо огромное за все!
Педагог дождалась, не поднимаясь с места, пока шаги последнего родителя не стихли в далях коридора. Потом взглянула на часы. Девять вечера, устало отметила она. Трехчасовая первая пытка закончилась, а наутро начнется новая, гораздо более коварная. Но ничего, утешила себя Дана, она готова к наихудшему. Жизнь не раз ставила ее на краю пропасти, и, может быть, ее главный секрет выживания был в том, что она никогда не боялась опустить глаза в бездну. Возможно, и эта бездна, какой бы черной она сейчас ей ни казалась, на самом деле не такая уж и черная. И потом, наверняка хоть на одной из ее стенок есть крючок, за который она сможет зацепиться. Во всяком случае, ей хотелось в это верить.
– Чем хуже, тем лучше, – вздохнула Дана, обращаясь к самой себе.
Она поднялась и окинула прощальным взглядом класс, не испытывая желания прибирать в нем снова. Выносить мусор и вычищать грязь было делом уборщиков, не учителей.
Поддерживая себя своим боевым настроем, Дана шагнула к дверям, но уже на пороге опять задержалась и обернулась на эти стены.
– Бедные дети! – прошептала с безграничным чувством жалости.
Потом погасила свет и удалилась.
Шимрит вернулась домой в ужасном настроении и с таким чувством, что это ей вынесли приговор. Все ее чаянья, мечты об успехе Галь разбивались одно за другим: сначала Шахар, на которого ими обеими была сделана вся эмоциональная ставка, а теперь еще и это… Как же она пропустила момент, когда могла еще подхватить свою дочь на лету? Хотя, смогла бы она это сделать? Какая разница! Она – ее мать, она должна была нести за нее ответственность. Всегда. Теперешнее состояние Галь являлось ее недосмотром, ее ошибкой, и, значит, ее провалом. Пока еще не было поздно, она должна удержать дочь от окончательного падения.
С такими мыслями Шимрит переступила порог дома. В гостиной с опущенными жалюзями ярко горела желтая люстра, словно нездоровый огонь в глиняном сундуке, горланил телевизор, везде валялись бутылки пива, а перед на полу, перед экраном, сидели Галь и Одед. Они громко потешались над чем-то смешным, что транслировалось по телеку, хоть было сразу заметно, что хохотала преимущественно Галь, а Одед только вторил ей. Лицо девушки было залито странным румянцем, бегающий взгляд – затянут дымкой, и смех вылетал из нее урывками, тогда как у юноши растягивался в кривой ухмылке только рот. Когда хозяйка вошла, он тотчас обернулся и покраснел, словно смутившись за беспорядок. Галь же даже не заметила ее.
Шимрит показалось, что из одного ада она переместилась в другой. Силы ее были уже на пределе. Как она ни повторяла про себя наставления Даны, они вылетели из ее головы, стоило ей услышать эти взрывы хохота и увидеть эту свалку пустых бутылок. Ничего не говоря, хозяйка направилась прямо к телевизору и выключила его. Затем рывком подняла жалюзи, сгребла все бутылки в охапку и выбросила их в мусор. В наступившей тишине глухой звон толстого стекла прозвучал как удар колокола.
Только сейчас Галь немного угомонилась и недоуменно уставилась на мать.
– Сядь сюда! – скомандовала та, указывая на диван. – Сядь, мы должны поговорить.
– Мне уйти? – спросил Одед, не зная куда деться от неловкости.
– Нет, останься. Тебе тоже стоит послушать, – в сердцах ответила Шимрит.
Взволнованный парень занял свое место рядом с девушкой.
Хозяйка дома тяжко опустилась в кресло напротив, сжала виски руками, приходя в себя и, настолько сдержанно, насколько могла, обратилась к дочери:
– Галь, что творится?
– А в чем дело? – непонимающе хихикнула та.
Этот последний тонкий смешок окончательно добил бедную женщину. Забыв напрочь о госте, о самоконтроле, она взорвалась:
– Как, в чем дело? Ты еще спрашиваешь, дура?! Тебя собираются выгнать из школы, вот что!
– Нет! – вскочил Одед, схватившись рукой за сердце, которое забилось так, словно грозилось выпрыгнуть из его груди. Прощайте, все его надежды на близость к Галь! Ее отнимут у него, как недосмотренный сон, как заколдованный клад, как пленницу! – Не может быть! Нет!
– И каково мне было слышать эти вещи? – вопила мать, не реагируя на крики юноши. – Ты – прогульщица, неуч, хамка, а теперь еще делаешься идиоткой?! Ты что, обкурилась, что ли? Не понимаешь, какие будут последствия? Тебя лишат аттестата зрелости, никакая другая школа не примет тебя, перед тобой закроются все двери, и ты будешь побираться, как и я, всю жизнь, на должности мелкой служащей. Ты этого желаешь, дура?
Галь сидела безучастная к остервенелым речам матери. Казалось, они влетали ей в одно ухо, и тотчас вылетали из другого, точно какая-то смесь опьянения и отупения лишала ее способности слушать. Одед, напротив, с каждым мигом все больше покрывался холодным потом.
– Я ничего не понимаю, – шептал он. – Откуда такие новости, Шимрит?
