Прошло всего несколько минут, и широкий холл возле администрации почти опустел. Из всего проклятого класса лишь Одед Гоэль остался стоять на месте, наряду с хватавшимися за головы секретарями и другими школьными работниками.
Молодой человек пребывал в полнейшей прострации. Когда его возлюбленная проходила мимо, он даже не сообразил ее обнять, подать ей руку, помчаться следом. Где же теперь ему искать ее, чтоб в последний раз поговорить, выразить свои горе и боль за нее, за них обоих? Внутренний голос подсказывал ему, что с изгнанием девушки из школы, их роман, и без того однобокий и хрупкий, завершился тоже, тотально и необратимо. Он боялся поверить в это, но не мог не отдавать себе в этом отчета. Широкая доска, на которой когда-то висели творения Галь, подтверждала его ощущения: вместо талантливых коллажей Галь ее обклеили школьными рекламками и объявлениями. Иллюзия прекрасного уступила место обыденной реальности.
Совершенно убитый, парень вяло поплелся обратно в класс, чтобы побыть там наедине со своим горем. Но на пороге встрепенулся. Галь сидела за своей партой, положив на колени свой лопнувший ранец, и склонившись над разбитой бутылкой виски. В отрешении, она не замечала Одеда, пока тот не приблизился к ней вплотную, и, задыхаясь от избытка чувств, сдавленно произнес:
– Ну что, доигралась? Довольна теперь?
Девушка обожгла его синим огнем своих опустошенных глаз и отозвалась:
– А тебе какое дело?
Ее холодный тон, ее наглядное безразличие окончательно раздавили молодого человека. Он думал увидеть бурю слез и раскаянья, а Галь, напротив, сохраняла полную невозмутимость, как будто крах ее школьной жизни ее нисколько не затрагивал. Даже более того.
– Я очень рада, что могу уйти отсюда, – озвучила она его мысль, – и никогда не видеть больше ваших кровожадных морд.
– Я тоже – кровожадная морда?
– Ты? – изумилась Галь, и на секунду осеклась. – Ты всего лишь…
– Идиот, который не верил в то, что тебя выкинут, и не способен в это поверить до сих пор! – воскликнул парень, теряя выдержку. – Ты хоть понимаешь, что произошло?
– Да, конечно. Я избавилась от бесконечного кошмара. Наконец-то вздохну свободно. Убегу от реальности. Пока я находилась здесь, я не могла себе позволить эту роскошь, теперь – о да, сколько угодно.
Одед склонился к ней почти вплотную и прохрипел:
– Никто, никто не посягал на твою свободу, и никто не желал тебе зла, кроме одной Лиат. Если бы ты повела себя правильно, то могла бы загубить Лиат, так, что это она перестала бы сюда приходить. Вместо этого, ты лишь поспособствовала ей, восстановив против себя весь класс. От какой такой действительности ты хочешь спрятаться? От той, что ты сама разбила свою жизнь, лишилась права сдавать экзамены, закрыла себе двери в другие школы? Я тоже очень хотел бы напиться от такой действительности, и, если у тебя есть бутылка, которую ты вчера вечером украла у подруги, у твоей единственной оставшейся лучшей подруги, то давай напьемся вместе, забудемся и станем счастливы!
В первый раз Одед разрешил себе такой бескомпромиссный, жесткий тон в разговоре с Галь, и сам был этим потрясен. Отчего в нем прорвались вдруг эта смелость и уверенность в себе? Может быть, оттого, что уже ничего не осталось терять?
– Почему ты так со мною говоришь? – спросила девушка. – Что это еще за претензии ко мне? Ни у кого нет ни капли жалости! От вас только то и услышышиь, что одни лишь выговоры. Я думала, что ты другой, но, как ни странно, ошибалась.
– Мне жаль тебя, – сказал Одед, выпрямляясь, – как не было еще жаль никогда никого, и, наверно, поэтому я и выдержал рядом с тобою так долго. Теперь я не знаю, кого больше жалеть: тебя, себя, твою маму, всех нас… Знаешь ли ты, что весь класс отпустили на целый час из-за тебя, и что Дана теряет урок из-за этого? Знаешь ли ты, как Шели плакала вчера, после того, как ты сбежала? Понимаешь ли ты, сколько беды ты принесла стольким людям?
– Но этим людям, – ответила девушка, – наплевать на то, сколько всего пережила я!
– Оставь нелепые оправдания! У очень многих происходят несчастные случаи, кризисы, драмы, но если бы все, кто их переживает, вели себя так, как ты сейчас, то мир давно перевернулся бы с ног на голову.
Галь явно ощущала его, увы, слишком запоздалую дерзость, и в ней все больше нарастало нетерпение. Это правда, что сильный и твердый мужской характер, такой, как у Шахара или Наора, ее околдовывал и усмирял, но Одед не был ни тем, ни другим. Поэтому, вместо того, чтоб согласиться с парнем, она лишь разозлилась. Швырнув бутылку в мусорное ведро, так, что в полете расплескалось еще некоторое количество виски, она надменно произнесла:
– Не старайся произвести на меня ошеломляющее впечатление и завоевать меня. Сам знаешь, для этого слишком поздно.
