Галь тоже бегала по зданию, один вид которого вызывал у нее страх. Где-то рядом, на каком-то из этажей, находились все ее близкие: Шели, Хен, Одед, Дана Лев, ее мама, но девушка нигде не встречала их. Они просто были где-то в здании. Галь очень страдала от невозможности увидеть хоть одно знакомое лицо, чтобы все объяснить, покаяться, попросить о помощи, хоть и заглядывала во все углы, мансарды, лестничные клетки.
Когда-то она точно также, в попыхах, искала Лиат в незнакомом темном городе, но судьба предательницы больше не тревожила ее. В данный момент бедняжка опасалась за себя, а также за тех, в чьих душах еще, должно быть, теплились искорки жалости к ее истории, перед кем еще можно было встать на колени и убедить ее выслушать.
Средь заключенных пронесся слух, что внизу раздают еду, и все они лавиной помчались туда. Галь, которая тоже до смерти проголодалась, бросилась следом за оголтелой толпой, перепрыгивая сразу через несколько ступенек, каким-то краем мозга вспоминая, что еще не была в здешней столовой. Она бежала вниз, надеясь хотя бы там найти своих. Но надежды девушки и на этот раз не оправдались.
Сама столовая абсолютно не соответствовала количеству тех, кто явились сюда подкрепиться. Это была совсем небольшая комната, обложенная с пола до потолка белой кафельной плиткой, с крохотными душевыми по бокам без занавесок или перегородок, в которых стояли и, вроде, купались, несколько человек. В самом дальнем краю находилась стойка, за которой повар разливал по мискам заключенных свое варево.
– Еды! Еды! – кричали эти тощие, все косточки наперечет, человеческие существа, и налегали на стойку с такой силой, что казалось странным, как это она еще стоит на месте.
Галь внимательно посмотрела на похлебку, которую они ели. Это был измельченный порошок белого цвета, размешанный с водой. Каша, не выглядящая съедобной. Но у девушки так изнывал от пустоты желудок, что она могла сейчас слопать все, что угодно.
Когда подошла ее очередь, еда уже закончилось. Галь попросила любой другой пищи, на что повар ответил, что ей не положено, ибо ее еще нет в списках.
– Как же мне записаться? – спросила бедняжка.
– Видишь те душевые? – указал повар. – Ты должна искупаться в душевой номер пять.
– Почему именно «пять», а не, например, «семь»? Она тоже не занята, – возразила девушка.
– Потому, что через пять разомкнется круг.
Пять чего: недель, дней, месяцев, лет? Галь Лахав, в полном недоумении, обернулась на душевые, и ее вдруг одолела гадливость. Неужели она будет мыться вот здесь, на виду у костлявых сутулых мужчин? Лучше было сдохнуть с голоду! Решительно мотнув головой, она ринулась вон из этой странной и страшной столовой, сама не зная куда. Она даже не имела понятия, где ее келья! Да и была ли она ей, вообще, положена? Ведь она отказалась купаться, как все.
Бесконечный ужас бил набатом в висках бедной девушки. Черт побери, как она оказалась в этой тюрьме? Неужели навсегда? Где ей искать ее близких? Инстинкт шептал ей, что стоило проверить еще раз на шестом – последнем – этаже. Галь опрометью взлетела вверх по лестнице и ворвалась в первую попавшуюся открытую дверь.
Там, на застланной грубым, похожим на армейское, одеялом, кровати сидел Шахар Села. Он сидел неподвижно, поджав под себя колени и крепко обхватив их руками. Его пустые, как и у всех заключенных, глаза, смотрели прямо пред собою в никуда.
У Галь точно камень упал с души при виде любимого. Не раздумывая, она подбежала к нему, забралась к нему под одеяло, прильнула к его желанному телу. Однако юноша никак не среагировал на непрошенное появление бывшей подруги. Даже не повернул к ней головы. Он был холоден и неподвижен, как статуя. Сколько Галь ни ласкалась к другу, сколько ни умоляла спасти ее, все было без толку. Одеяло – и то ее не согревало.
Вдруг дверь кельи распахнулась настежь, и в нее, громко хохоча, вошла Лиат, с растрепанною черной гривой, как у ведьмы, и ярко напомаженными губами. Коротышка направилась прямо к постели, с неженской силой схватила Галь за волосы, отшвырнула ее как пушинку и заняла ее место. Усевшись сверху на Шахара, она, вся изгибаясь и тряся головой в такт бесовскому смеху, занялась с ним сексом. И, к потрясению и ужасу отброшенной на пол Галь, тело молодого человека отозвалось на грубые приставания Лиат. Он захватил ее в объятия, дал ей завладеть им, будто она была ведущей в их жутковатой паре. На глазах бедной Галь они кончали раз за разом, по прежнему не обращая на нее ни малейшего внимания. Галь хотелось бежать, но она не могла. Какая-то неодолимая сила приковала ее к месту, как и ко всей этой тюрьме, из которой невозможно было выбраться…
…Галь Лахав дико задрожала и разлепила крепко сомкнутые веки. Вокруг было темно и холодно. Ватная куртка, кое-где испачканная асфальтовой грязью, слабо ее защищала. Голова ее лежала на коленях у Наора, который задумчиво курил, пуская дым к небу. Где-то за стеной громыхала дискотека, а чуть поодаль, в гуще голых деревьев, тискались парочки.
