Юноша не мог внутренне не согласиться с нею в этом. Почувствовав только сейчас, каким ему следовало быть, чтоб завладеть ее горячим хрупким сердцем, ему ничего не оставалось, как сокрушаться о зря упущенном им времени, потраченном на наивное ухаживание за девушкой, на робкие мужские замашки и всяческие попытки поддержать ее. Все, что бы он ни предпринял теперь, было заведомо обречено, и Галь, в своей ошалелой ярости, разбивала его последние надежды.
– Если бы тебе этого так хотелось, ты должен был с самого начала меня отрезвить, поймать на бегу, встряхнуть, но ты решил остаться в своем репертуаре, – безжалостно сыпалось на парня. – Ты решил, наверно, что твои стишки произведут на меня большее впечатление, чем ты сам. Что твои утешения и просьбы попадут на благодатную почву. Что единственная робкая попытка уложить меня в постель увенчается успехом. Какое право ты тогда имел сердиться на мои поздние отлучки, на то, что я не хотела тебя чмокнуть лишний раз, что не хотела танцевать с тобой вчера? Разве ты вел себя со мною как мужчина, знающий, чего он хочет, пробудил во мне желанье быть с тобой, в полном смысле слова? Да мне хотелось удавиться каждый раз, когда я где-то появлялась с тобой вместе!
Кровь бросилась в лицо Одеда. Услышав из уст этой изгнанницы столь уязвляющую правду, столь откровенное воззвание к мужчине типа Шахара Села, он почувствовал себя проигравшим вдвойне. Обруганная директором, брошенная всеми друзьями, потерявшая свой нормальный облик девчонка усмехалась над ним! И за что? За его порядочность, нежелание причинить ей боль, неудобство, боязнь нарушить данное ей слово ждать ее, словно она была замужней особой или девственницей? Он ощутил, как вместе с гневом, с болью от открытой раны, в нем запылала самая что ни на есть животная похоть, – не страсть, не глубокое чувство, которое он пронес к ней сквозь все годы, а незнакомое доселе грубое желание. Будучи не в силах его преодолеть, Одед всем телом надвинулся на эту стерву.
– Ты сомневаешься в моих мужских возможностях? – угрожающе зарычал он. – Так пеняй на себя!
И, не дав девушке опомниться, он схватил ее поперек тела, повалил на ближайшую парту и дерзко впился в ее рот, не прося поцелуй, а срывая его, почти выхватывая зубами, глотая вместе со слюною тошнотворный вкус рвоты и алкоголя. Его ладони свободно гуляли по ее вздернутой груди, между бедер, забирались под одежду. Но, в тот момент, когда Одед потянулся к ремню своих джинсов, то схлопотал резкий удар коленом в солнечное сплетение, отчего дыхание его перехватило и заставило выпрямиться. Девушка тотчас высвободилась из его железных тисков, которых никак не ожидала, и, отпрыгнув как можно дальше, истерично воскликнула:
– Сумасшедший! Придурок! Псих! Кем ты возомнил себя, ненормальный? Суперменом? Решил доказать, что тоже на это способен? Ты плохой пародист! У тебя получилась бездарная копия! Ты не Шахар, запомни это! Ты не тот, кто сделал меня женщиной! Ты – не он! Ты – не он!
– Я люблю тебя, Галь! – закричал бедный парень, мгновенно сломавшись. – Прости меня! Это я не нарочно! Пожалуйста, извини! Я безумно люблю тебя, и хочу быть с тобой!
– А я нет! – взвыла Галь, словно раненый зверь. – Я люблю не тебя, а его!
– Но он уже тебя не любит! Он тебя бросил, подло предал! Забудь его! – рыдал Одед, готовый провалиться сквозь землю от стыда.
– Я никогда его не забуду! – категорично заявила непокорная. – И, чем громче ты будешь меня убеждать, тем больше восстановишь против себя. Я любила его всю свою собачью жизнь, и, все то время, что выбросила на тебя, вспоминала его – его рот, его руки, его прикосновения. Я могу ненавидеть его за измену, но забыть – никогда!
– Доверься мне! Я помогу тебе забыть! – заходился слезами отверженный юноша.
Он обнял ее, и что есть сил прижал к себе. Галь неистово билась в его жадных лапах.
– Пусти меня! – вопила девушка. – Отпусти сейчас же, или я заору на всю школу! Ты захотел прослыть насильником, кретин?
– Ты – моя девушка, и все об этом знают, – взывал к ней тот.
– Уже нет! – беспощадно раздалось в ответ, отчего Одед разжал объятия. – Уже нет!
Он отпрянул и, в страхе и страсти, упал на колени, прижавшись лбом к бедру несчастной.
– Если ты хочешь, мы уйдем отсюда вместе, – предложил он в отчаяньи. – Я сейчас же пойду к директрисе и заявлю, что не желаю учиться в школе, из которой выгоняют, даже не пытаясь ничем помочь. Что не согласен с исключением моей подруги, произведенном в настолько мерзкой и публичной форме. Она не сможет удержать меня, увидишь! Мы вместе выйдем за ворота, и начнем все сначала. У нас все получится! Мы здесь оба – изгнанники и изгои, и нам судьба быть вместе, Галь!
