Мысли девушки путались. Который же это был час? Почему она заснула здесь, на вонючем асфальте, в ногах у своего мучителя? Что, вообще, происходит?
– Доброе утро, – потрепал ее за плечо Наор. – Ты так громко стонала, что даже я получал удовольствие, и решил не будить тебя. С кем же ты трахалась во сне?
– Сколько времени я спала? – спросила девушка, отряхиваясь.
– Какая разница? Вот что, кисуня, раз ты изволила проснуться, то пойдем, наконец, в туалет, по нашим делам, потому, что я тоже устал и хочу домой.
– У меня нет сил, – фыркнула Галь и попыталась встать и уйти.
Наор схватил ее за рукав и пригнул обратно к себе. В его глазах зажглась не то, что злоба, а, скорее, обида. Битый час он просидел, как идиот, над этой девкой, стережа ее сон, а она уже отказывалась просто поонанировать ему. Когда Наор понял это, то почувствовал, как его разъела похоть, разбавленная сожалением. Скоро она перестанет принадлежать ему. Тот знаменитый сутенер все больше склонялся к тому, чтобы взять ее к себе, и им с дружками оставалось лишь назначить цену Галь и место сделки. Грустно будет расставаться с такой задницей! Поэтому Наор пытался урвать себе последние жирные куски, хотя сейчас ему хотелось от своей шлюхи самого малого.
– Напоминаю тебе, дура, что тебя выгнали из школы, и вся компашка тебя бросила. Я у тебя один остался. Один! Кому ты еще нужна? Я не хочу применять силу.
– Но у меня совсем нет сил! – настойчиво повторила девушка.
Наор просунул руку в джинсы и достал кружочек экстази.
– Сейчас появятся, – сказал он, кладя таблетку на язык девушке. Потом обнял ее за талию, и они вместе двинулись ко входу в помещение.
Конец февраля выдался очень тяжелым. Вирусный грипп поражал учащихся школы и ее преподавателей одного за другим. И учительская, и все классы сильно поредели. Среди заболевших была и Дана Лев, чья бьющая ключом жизненная энергия была серьезно подорвана последними событиями.
Одед не поправлялся вовсе. Некоторые приписывали его гриппу символическое значение: что он заболел потому, что так и не оправился от исключения Галь, то есть, фактически, заболел ею.
В то же самое время, Шахар, получивший при падении с мотоцикла сотрясение мозга, находился дома на домашнем стационаре. После того, как его полтора дня продержали на исследованиях в больнице, и выпустили, прописав полный покой и постоянные наблюдения, Лиат, буквально, переехала к нему, став ему в одном лице и развлечением, и санитаркой, и подушкой. Этим она надеялась хоть как-то склонить родителей юноши на свою сторону. Те, кто навещали пострадавшего, хорошо ощущали их новообретенную близость и относились к Лиат соответственно.
Хен и Шели, которых неведомым образом обошла стороной болезнь, сами не знали, как они выдерживали такую обстановку. С одной стороны – куча хворых товарищей, с другой – незаживающая рана от всего, что случилось в классе. Если их связь с Галь была потеряна в силу внешних обстоятельств, то и с Лиат они стали общаться намного меньше. Это произошло не из-за ее бывшей вины перед Галь, а из-за того, что им надоело лавировать и приспосабливаться ко всем и к каждому.
Помимо всех личных проблем горе-одноклассников, неумолимо приближалась подготовка к выпускным экзаменам. По мере того, как последний школьный год летел к концу, количество пробелов в расписании увеличилось, но они «затыкались» внеурочными занятиями, на которых хрипящие, чихающие педагоги пробегались с ними по материалам прошлых лет. Эти часы были самыми противными и нудными для некогда жизнерадостных балагуров! Класс пустовал почти наполовину, окаменевшие рожи учителей раздражали, уроки наползали на перемены, перемены – на уроки, а на доске объявлений появлялись первые даты экзаменов, которые, словно бичи, подстегивали их сзади и заставляли хоть иногда обращать внимание на конспекты и учебники.
Эти строки Хен прочел у Одеда, когда навестил его. Бедный поэт, как всегда, сочинил весьма длинную поэму о любви, но его товарищу бросилось в глаза только это первое четверостишье, которое как нельзя лучше определяло их с Шели собственные ощущения. Ибо больше всего их обоих пугала надвигающаяся тишина, то, что привычное – заканчивалось, что многие, с кем они общались, лежали больными или просто прогуливали, что впереди маячил бардак, характерный для выпускного класса. И, если в прошлом году Шели и ее друг, который еще не был тогда ее другом, по-детски радовались этому разброду, и сами частенько сбегали с уроков, то теперь им ничего не оставалось, кроме как тосковать по их беспечному прошлому году и распавшейся шестерке.
