Последний аргумент врача развеял все сомнения матери, и она в спешке, ибо сроки поджимали, начала думать, где бы достать так много денег. Ее зарплата секретарши оставляла желать лучшего, а ее начальник был не очень щедр на всякие внесрочные премии. Представитель банка, которого она слезно просила о третей ссуде, вежливо объяснил ей, что до выплаты хотя бы одной из двух уже взятых ею, не было никакой возможности выдать ей еще какую-либо ссуду. Конечно, она могла, отбросив раненую гордость, позвонить отцу своей дочери, обо всем ему честно рассказать, и попросить принять участие. Но ее бывший муж не принимал в Галь участия уже очень много лет, и успел произвести на свет других детей, с которыми Галь, разумеется, никогда не общалась. Поэтому, объятая горькой досадой Шимрит зачеркнула и этот вариант, и кинулась в министерство гособеспечения. Однако и там ей, как назло, ничего не светило, по разным бюрократическим причинам. Шимрит Лахав попыталась настоять на своем, но ее ожидал очень нудный и мелочный процесс разбирательств, тогда как до выписки Галь из больницы остались считанные дни.
Особым разрешением Галь согласились принять в тот пансионат, о котором говорил главврач, до внесения необходимой суммы, но подчеркнули, что к положенному сроку эта сумма должна была быть внесена, иначе – крупный штраф и немедленная выписка пациентки. Сходящая с ума от тупикового положения мать обратилась к единственному человеку, которого считала близким ее малочисленной, многострадальной семье: к Дане Лев.
Классная руководительница, чувствовавшая и свою вину в том, что произошло с Галь, и которой казалось мало того, что она поспособствовала Одеду сдать банду истиных преступников, проявила неподдельное участие. Конечно, она не могла посильно помочь деньгами, – все-таки, и она одна содержала свою семью, – но поообещала кое-что предпринять. На самом деле, план действий сложился у нее еще некоторое время назад, ибо Дана Лев предугадывала такую вероятность, как помещение Галь в какую-нибудь наркологическую лечебницу.
Все эти дни она очень внимательно наблюдала за настроениями в ее классе, на который тяжелым ярмом легла не только судьба Галь, но и арест Наора и Мейталь, которых все считали обычной шантрапой. Их имена были преданы поруганию, прежнее общение с ними открыто порицалось, а их товарищи: Моран, Тали и другие, заклеймены стыдом и срамом. Их огибали десятой дорогой, в них тыкали пальцами, над ними жестоко подтрунивали, учителя перестали обращаться к ним на уроках. Дошло до того, что Тали перестала появляться в школе, а Моран устроила бардак в кабинете завуча, крича, что ни она, ни Тали, ни другие так называемые балбесы в классе не могли отвечать за преступления Мейталь и Наора, поскольку им не было известно о них ничего. Однако ее правота, к сожалению, не осталась услышанной никем. Класс, сам ставший изгоем во всей школе, требовал себе новых и новых изгоев, как будто бы от их количества зависел его будущий имидж. Атмосфера в нем царила угнетающая. Все ломали себе головы, как вести себя дальше, и не находили ответов на свои вопросы.
То, что решила предпринять учительница, было самым гуманным и мудрым способом не только сделать сообща доброе дело, но и примерить своих настрадавшихся учеников. Она откровенно рассказала им о лечении, которое предстояло пройти Галь Лахав, о его стоимости, о финансовом положении Шимрит, и попросила каждого обратиться к своим родителям, чтобы помочь своей подруге пройти лечение. О том же самом попросила она и своих коллег, которые когда-то хором требовали исключения Галь, и которые тоже в тайне сожалели об этом. Было предложено, что деньги в конвертах, точно на торжествах, опустят в сейф, который поставят в учительской, а затем отнесут к Шимрит.
К огромной радости Даны, никто не выразил протеста. Ей удалось убить одним выстрелом сразу двух зайцев. С одной стороны, добровольность и анонимность этого предприятия не принуждали никого, но с другой стороны, каждый, кто ощущал себя хоть немного виновным или причастным, не мог отказаться. Таким образом, и сумма должна будет набраться немалая, и совесть учащихся кое-как успокоена.
