Столовая была просторной, светлой и опрятной. В дверях ее стоял медбрат, который осматривал каждого входящего, и указывал, в какую часть столовой ему надо пройти. Их было две: поменьше и побольше. Первая отводилась больным анорексией, вторая – всем остальным пациентам. Вдоль стен каждой тянулись стойки с закусками и питьем, и за одной из них несколько служащих кухни раздавали горячее. Как ни странно, и здесь было очень тихо. Люди обращались друг к другу вполголоса, старались не греметь посудой и стульями. Они усаживались где попало, но некоторые, наверно, те, кто провели здесь достаточно времени и близко знали друг друга, группами. Это были, как правило, молодые люди, мужчины и женщины, из которых самым старшим было на вид тридцать пять-сорок лет.
Галь, отрешенно озираясь по сторонам, положила на свой поднос несколько холодных закусок, села за первый попавшийся столик, и попыталась поесть. Но аппетит все не приходил к ней. Она мусолила каждую ложку, давилась, обильно запивала проглоченное. Соседи по столу смотрели на нее с нескрываемым любопытством. Двое или трое попытались с ней заговорить, но Галь их не услышала. Она ощущала себя здесь такой же потерянной, как в том своем сне, в котором она, в поисках Лиат Ярив, попала в незнакомый город, в толпу беснующихся нелюдей. Тогда она не понимала, что это сновидение значило. Теперь же все стало для нее ясно, как день: вот они все, ее товарищи по несчастью, каждый из которых, волею его судьбы, оказался в этом изысканном месте заключения. Они нисколько не отличались от нее, она – от них. Не доставало только черных одежд и трансовой дискотеки.
В другой момент это воспоминание вызвало бы у Галь циничную ухмылку, но сейчас ей было не до смеха. Она повнимательнее оглядела помещение. За столиками шли негромкие разговоры. Окружающие приветливо улыбались друг другу и санитарам, которые внимательно обходили все столы. Ее соседка по комнате, которую она увидела в другом конце столовой, очень кокетливо общалась с каким-то молодым мужчиной. Из-за приоткрытой боковой двери мелькали фигуры некоторых пациентов в клеенчатых фартуках, снимавших с движущейся ленты грязную посуду.
Конечно, все это и отдаленно не напоминало тот завораживающий, полный оглушительного громыхания стульями, столами и посудой ор, что стоял в столовых, похожих на эту, на бывших школьных походах и мероприятиях. Сколько веселья, сколько живости и красок было в тех нестерпимых звуках! Но и здесь, как ни странно, царила жизнь. Своеобразная, замкнутая, строго контролируемая, но жизнь. И Галь стоило вписаться в нее как можно скорее, чтобы одиночество ее не задавило, не задушила тоска по дому. Как же ей это сделать? Что ее, вообще, ождало в этом пансионате, если само начало ее пребывания здесь было столь депрессивным?
Той ночью девушка долго плакала в подушку, переживая вновь и вновь прочувствованное ранее. Ее напарнице даже пришлось подниматься утешать ее. Она оказалась не такой уж отстраненной, а вполне сострадательной женщиной.
– Все будет хорошо, – твердила она Галь убедительным шепотом, гладя ее по немытым, всклокоченным волосам, – все проходит, будь мужественной! Нужно только немного привыкнуть, освоиться, тогда все станет гораздо проще. Мне тоже было тяжело, когда я сюда попала, и, возможно, нет никого, кто переносил бы свое лечение легко, но все это делается к лучшему. В конце концов, не все тут настолько плохо: красивая территория, вкусная пища, комфортные комнатки. Ты еще все это оценишь!
Галь несколько раз порывалась расспросить свою соседку, что именно привело ее в это место, как долго она уже здесь находилась, и, главное, как скоро отсюда, собственно, выписываются, но удерживалась. Ее пугали возможные ответы той, в которых заключались ее тоска и надежда. Она так и не сомкнула глаз до рассвета, все думая о своем, наболевшем, и казнясь тем, что ее сюда поместили. И тогда ей в голову пришла безумная идея, что, если она яростно отвергнет помощь, которую ей здесь предлагали, то от нее быстро откажутся и выпишут.
Их разбудили в семь утра. Точнее, только ее одну, так как сожительница девушки встала сама по звонку. Медсестре, разбудившей Галь, пришлось, в буквальном смысле, стащить ее с кровати, а стащив – отправить в душ, поскольку вид ее был ужасен. Невозмутимо стоя под дверью душевой в ожидании Галь, медсестра смотрела на ее нетронутый чемодан и понимала, что на утреннюю зарядку она уже не попадет. Когда вымытая Галь, наконец, вышла из душа, злобно взглянув на свою надзирательницу, та очень спокойно сказала ей, что здесь строго соблюдается режим дня, что это делалось для их же блага, и что сегодня ей сделалось исключение.
– И что ж вы сделаете мне завтра? – вызывающе фыркнула девушка. – Посадите в карцер, что ли?
– Нет, в карцер не посадим, – также спокойно ответила ей медсестра, – но с тобою серьезно поговорят.
– Ну и говорите со мной, на здоровье! – равнодушно пожала плечами Галь. – Со мною уже слишком многие разговаривали. Куда уж вам до них!
