Она решила думать только о себе, нисколько не соотноситься с навязанным ей порядком, и уж подавно – коллективизмом. Лечиться – так лечиться, корпеть тут непонятно сколько – так корпеть, но прочь всю эту глупую откровенность и человеколюбие, которых здесь не просто ожидали от пациентов, но и открыто требовали. Оба этих качества уже не раз подводили ее, и нечего было клевать на приманку только лишь потому, что ее предлагали в столь дипломатичной форме. Кто знает, кто такие на самом деле ее новые сожители, с которыми она, по мнению здешнего руководства, должна держаться на равных? А слишком приторная Рики, а нарочито зазывающая Шарон? Может быть, они это просто так убеждали ее в своем понимании и поддержке, а за глаза сложили о ней совершенно иное мнение? Галь совершенно не хотелось опять попадать впросак и делать из себя посмешище. И, если ей посчастливилось выжить, и, раз уж она оказалась в таком месте, то она ни с кем не посчитается, и будет все делать наоборот. Хоть бы сейчас ей помогли ее эгоцентризм и отъявленное своеволие!
Исполненая ожесточения, девушка начала действовать по-своему в этот же день. В столовой она, почти не питавшаяся двое суток, взяла себе двойные порции, и, хоть и выбросила половину, все равно сделала вид, что непременно все слопает, в пику уставившимся на нее соседям. Вечером проигнорировала вопросы и просьбы соседки поскорее закончить мыться, и стояла под душем пока не закончилась вся горячая вода. Недовольная женщина вызвала дежурную медсестру, но Галь заявила в ответ на замечание той, что, мол, кто виноват что здешние бойлеры такие слабые? Медсестра решила не спорить со строптивой девчонкой, но предупредила ее, что непременно передаст об этом случае. Галь взорвалась и рявкнула, что за ней установили наглую слежку, и что она не желает жить под чьим бы то ни было наблюдением. Спать они с сожительницей улеглись сердитые друг на друга, и снова Галь не сомкнула глаз до самого рассвета. Она была настолько же разбитой, насколько возбужденной, но радовалась своему состоянию, ибо оно ее поддерживало.
Наутро, перед самым завтраком, ей сообщили, что ей назначенно дежурство по кухне.
– Ах, вот как? – возмутилась Галь. – Не успела я тут оказаться, так уже и дежурство?
– Разве тебе так трудно перемыть несколько тарелок и стаканов? – спросил завухней.
Галь взглянула на целую гору тарелок, высившуюся на стойке, готовую к использованию всего населения пансионата, и ей сделалось не по себе.
– Я буду мыть их все одна? – надменно фыркнула она, указав на них пальцем.
– Не волнуйся, тебе помогут.
– Ни за что! Я отказываюсь! Что я, ваша рабыня, что ли? – запальчиво крикнула Галь Лахав.
– Послушай! – повысил голос, в свою очередь, завкухней. – Каждому здесь полагаются какие-нибудь дежурства. Разве тебе не объяснили? Ничего не поделаешь, ты не отвертишься. Попытайся приложить максимум усилий, а я проверю потом.
Раздосадованной Галь ничего не оставалось, как приступить к своим обязанностям. Работала она вяло, уныло, очень злясь не столько на то, что ее, все же, заставили выполнять эту черную работу, а на то, что ее план уже в самом начале терпел фиаско. Впрочем, а вдруг ей вставили эту мойку назло за вчерашнее? Назло оно и есть назло. Лучше всего это доказывала никак не кончавшаяся посуда в ее раковине и на стойке рядом. Когда ей хотели принести еще посуды, то ее не оказалось куда поставить, и ее пришлось передать напарнице Галь, работавшей молча и усердно. Повар, что принес эту посуду, мельком взглянул на остатки жира на тарелках, выходивших из под рук Галь, и, негодуя, воскликнул:
– Никуда не годится! Что за халатность? Разве твоя мама тебя не научила мыть посуду?
Услышав слово «мама», Галь пришла в такое неистовство, как будто ей с размаху наступили на самое больное место. Мало того, что она корпела битый час на этой необъятной кухне, так еще какой-то хлыщ на нее орал!
– Вот и мой ее сам, если тебе не нравится! – завопила она так, что все вокруг на мгновение остановили работу и в испуге уставились на нее. – Или пойди скажи своим начальникам, чтобы купили посудомоечную машину. Ведь вы такие богачи, в вашем суперсанатории, что можете это себе позволить.
После своих сердитых слов она вытерла ладони о фартук, сорвала его с себя, швырнула на пол, и ушла в свою комнату. Там, свернувшись в комок на кровати, вновь ударилась в горький плач, сама не зная отчего.
В тот же день между нею и Рики произошел пренеприятный разговор. Консульнант вошла к ней в комнату когда все другие были на групповой терапии, села на стул напротив ее постели, и строго попросила объяснить свое поведение на дежурстве. Но, вместо того, чтобы удостоить ее ответом, Галь пустилась в атаку:
