Но все это было глупо и тщетно. Более того: на этот раз ее впервые заперли на всю ночь в отдельной комнате. Не то, что бросили в грозный карцер, а просто отвели в пустое помещение рядом с административным отсеком, обставленном гораздо проще, но пригодным для жилья, тоже с решетками на окнах и настенными часами. Галь прорыдала в нем всю бесконечную ночь, пуще прежнего сожалея, что в больнице ей не дали умереть, и отрубилась лишь под утро. Дежурные, слышавшие каждый ее леденящий стон из-за запертой двери, сообщили, что она плакала даже во сне, и что они сами едва удерживались, чтоб не войти к ней и не поддержать ее.
Становилось ясным, что дело было не столько в наркотиках и в хандре, охватывающей, на первых порах, всех, без иключения, попадающих в эту лечебницу. Вероятно, все естество бедной девушки отвергало лечение и восстановление, будучи зацикленным на чем-то из ее прошлого. Между тем, заканчивалась первая неделя ее пребывания здесь, и тянуть было нельзя.
В тот день Шарон, Рики, Ноам и директор с самого утра тщательно изучали историю болезни Галь, связывались с завотделением больницы, в которой она лежала, с полицейским участком, что вел ее дело, собирали каждую крупицу информации, которая могла помочь им разобраться и принять решение относительно девушки. Мозаика складывалась скверная: полная потеря доверия к окружающим, резко сниженная самооценка, пессимистичный настрой на будущее, ощущение безвыходности. Иными словами – кривое зеркало того, какой Галь была до потрясения, связанного с изменой парня. Наркотики и изнасилование усугубили это состояние, не говоря о пережитой ею клинической смерти. Ее судьба как бы сгустилась в три-четыре катастрофы, и, соответственно, привела к тому, что они наблюдали каждый день. И, хотя они все отлично знали, что ее мать постоянно звонила сюда, справляясь о единственной дочери, что она страшно переживала и уповала, а вместе с ней – еще много других людей, никто не мог убедить Галь не портить свою жизнь. Никто, кроме нее самой, не мог принять решения взять себя в руки и начать с чистого листа. Тогда, как бы это ни было чревато непредсказуемыми последствиями, им приходилось встряхнуть пациентку так мощно, чтобы у нее не осталось сомнений. По их общему мнению, это был единственный выход.
Руководители лечебницы хорошо отдавали себе отчет, что они ступали в отношении Галь по лезвию ножа. Случай был непростой, а роль, которую они на себя взяли, щекотливой. Им было и боязно, и любопытно. Обычно, к таким действиям здесь не прибегали. Собрать все необходимое для этой задачи тоже стоило немалых усилий, и к концу рабочего дня весь персонал чувствовал себя совершенно выжатым. Но ожидание любого результата превозмогло громадную усталость…
… Уже стемнело, когда Рики вошла в комнату Галь и велела ей пройти вместе с ней в кабинет к директору. Та, совершенно обессилевшая, лишь посмотрела на нее пустыми, распухшими от слез глазами и покорно побрела следом. Они не обмолвились ни словом. От Рики веяло холодком. Это было необычно для девушки, привыкшей за короткое время видеть ее либо явно приветливой, либо сердитой. Впрочем, та же холодная официальность исходила от всех участников собрания, ожидавших ее в кабинете. Как и в прошлый раз, они расположились вокруг директорского стола, на котором высилась стопка каких-то бумаг. Взгляды их были настолько же проницательные, насколько равнодушно-спокойные.
Галь сделалось не по себе. Когда-то она уже встречалась с чем-то подобным, что не принесло ей ничего хорошего. Как бы она ни была измотана своим ярым бунтарством, как бы ей все ни было безразлично, она тотчас стала серьезной.
– Садись, Галь, – открыл заседание директор, указав ей на матерчатое кресло напротив своего стола. – Я не стану спрашивать тебя о самочувствии, поскольку нам и так известно, что тебе у нас очень тяжело, и ты хотела бы покинуть пансионат. Рад тебе сообщить, что твоя взяла. Завтра же за тобою приедет такси, и ты отправишься домой. Можешь собирать вещи.
– Большое спасибо, – сухо бросила девушка, не зная, радоваться ли ей на самом деле.
– Но прежде, чем с тобой проститься, – продолжил директор, игнорируя благодарность Галь, – мы хотим показать тебе кое-что.
Он покопался в бумагах, достал цветную ксерокопию фотографии, на которой было запечатлено полунагое женское тело, покрытое засохшей кровью и пеной, и положил ее перед пациенткой.
– Что это? – повела головою та.
– Это ты, – последовал твердый ответ.
Понадобилось несколько минут, чтобы до Галь дошел смысл этих двух простых слов. Она долго смотрела то на цветное изображение, как будто вырезанное из газетной криминальной хроники, то на свое тело, потом осторожно поднесла снимок к глазам и, наконец, глухо постановила:
– Вы издеваетесь надо мной.
– Увы, нисколько, – сказал Ноам. – Это – ты. Такой тебя обнаружила полиция в твоем доме в ночь изнасилования. Вот протокол.
