– Эта пара идиотов все еще носится друг с другом, – презрительно сказала Шели. – Но они ненавидят друг друга больше, чем вся шпана ненавидела их. Если ты хочешь знать, никто не прощает Шахару того, что ты так пострадала, в сущности, из-за него, а Лиат – того, что поспособствовала этому. Шахар перестал быть похожим на себя. Он замкнулся в себе, стал скрытным, задумчивым, раздражительным. Постоянно тяжело вздыхает, словно тащит на себе какой-то невыносимый груз. Или сидит, уставившись в пространство. Лиат ему прямо в зубы смотрит. В поход на юг они с нами не отправились, – подчеркнула Шели. – А Хен, которого все это выводит из себя, решил не приглашать их на свой день рождения.
– Передай Хену мои поздравления, – тихо произнесла погрустневшая Галь, и добавила: – А как он отметил свое совершеннолетие?
– Без лишнего шума, – ответила Шели. – Просто сходили с его родней в ресторан, а потом закрылись в спальне на всю ночь.
Она помолчала и поинтересовалась у жадно ловившей каждое ее слово подруги:
– Ну, что теперь с тобою будет?
– Не знаю, Шели, и вряд ли кто знает, – подавленно сказала Галь.
– Понимаю, – кивнула та, и, спохватившись, не слишком ли опрометчиво было рассказывать ей обо всем, включая о Лиат и Шахаре, быстро проговорила: – Я надеюсь, что не слишком расстроила тебя своими рассказами? Я не хотела кривить с тобой, и выложила все, как есть, не приукрашивая…
– Что за глупости! – прыснула Галь, с легким всхлипом. – Тебе ли щадить меня, Шели? От тебя я готова услышать любую правду. Я… вновь прошу меня простить за прошлое… И за твой день рождения. Я была не в своем уме, я не хотела, честное слово…
– Замолчи! А не то я опять разрыдаюсь! – прикрикнула на нее Шели, но, все же, не сдержала слез: – Бедняжка, сколько же всего ты пережила, и где ж мы были все то время?
Подруги крепко обнялись и еще немного поплакали одна на шее другой. Но этот плач был более светлым, более умиротворяющим, чем предыдущий. Солнце стояло в зените, и орошало их яркими бликами, пробивающимися сквозь густую листву. Это было время обеда, но Галь не чувствовала голода и не осмеливалась нарушать их беспредельно важное общение. Рики поймет. Она, та, что помогла им с Шели встретиться, поймет.
Когда Шели оторвалась от нее и, в который раз, огляделась, то заметила, что этот уголок очень напоминал ей школьный сквер.
– Кстати, Галь, – заявила она, – его хотят перенести его на территорию школьного двора.
– Как это? – не поняла та.
– Вот так. На том участке собираются проложить дорогу, но школа отвоевала его небольшую часть и решила расширить двор, чтоб оградить ее. Там наставят побольше скамеек, срежут некоторые кусты, и превратят в общее место. Какое варварство!
– У меня с этим сквером связаны другие воспоминания, – цинично протянула Галь. – Хотя жаль, красивое было местечко. Впрочем, меня ваши школьные проекты уже не касаются, – сказала она еще циничнее, еще мрачнее, но тут же оговорилась: – Нет, я преувеличиваю! Конечно, меня все касается, и мне ужасно больно от того, что я торчу здесь, тогда как вы все там заняты столькими интересными вещами, без меня, без меня… Если б ты знала, как мне больно и как стыдно за мое исключение, которое я заслужила!
– Тогда почему ты допустила этот срам? – спросила Шели, уже построже. – Почему ни с кем не поделилась? Ведь мы же все были рядом с тобой: я, Хен, Одед, и даже Дана…
– Не знаю, Шели. Я сломалась. Мне стал свет не мил после предательства. Я потеряла доверие к людям, к мужчинам, к себе самой. Мне очень сложно объяснить тебе сейчас, что ощущает потенциальный наркоман. Я такого наслушалась здесь, от других, что представить страшно! Но, если я сюда попала то, наверно, так мне было суждено! – прибавила она со вздохом. – И, тем не менее, поверь, я ни на миг не переставала о вас думать, хотя не знала, думаете ли вы обо мне сами. Шели, скажи, впишут ли меня хотя бы в выпускную книгу?
– Пусть только попробуют не вписать! – горячо воскликнула та, и даже топнула ногой. – Я сама займусь твоей страничкой.
Она пообещала это и задумалась над тем, как много помогла бы им Галь своим оформительским талантом. Огромная волна жалости заставила ее на мгновение отвернуться.
– А Мейталь и Наора? – осторожно спросила Галь.
– Нет, – отрезала Шели, не меняя положения. – С ума сошла, что ли?
Они обе помолчали некоторое время, словно собираясь с силами. В самом деле, они не смолкали уже больше двух часов! Может быть, в первый раз за все годы между этими двумя девушками возникло такое единство, что они так долго проговорили без устали о настоящих, жизненных вещах. Лучше всего чувствовала это Шели, и ей было от этого необычайно приятно. Почти такое же глубокое чувство находило на нее в последнее время, когда она оставалась наедине с Хеном, причем раз от раза все больше и больше. Кто знает, было ли это тем же самым чувством, что испытывала раньше Галь к Шахару?
