– Да, – смущенно кивнула Галь. – С Даной Лев, моей классной руководительницей. Она мне – как вторая мама.
– И что бы ты сказала каждой?
Этот вопрос, более каверзный чем самый первый, словно завис в залитом солнцем пространстве между кожаным креслом директора пансионата и маленьким матерчатым, на краешке которого, боясь показать свое волнение, примостилась Галь. Действительно, что она скажет учительнице и матери, как поглядит им в глаза после всех неприятностей, что доставила одной, и горя, что причинила другой? Ее мозг лихорадочно искал самую правильную формулу ответа, но ничего не находил. Кто, на самом деле, мог предвидеть, как она поведет себя при встрече с ними, как поведут себя они? Возможно, ее мама была страшно обижена на нее за то, что она не подпускала ее к себе в больнице, а Дана и вовсе отвернулась от нее, решив, что довольно с нее проблем с рехнувшейся ученицей. Этот страх вспарывал ей душу, но, тем не менее, она честно изрекла:
– Не знаю. Точно так же я не знала, что скажу моей подруге Шели. Мы просто встретились, и все произошло само собой. Лишь в одном я уверена: что обязательно попрошу прощения у каждой, что они узнают, насколько они мне дороги, и что теперь все между нами будет по другому. Как именно – жизнь подскажет.
"Однако, выкрутилась", – улыбнулся директор, наблюдавший за внутренней борьбой пациентки.
Он ничего не мог сказать насчет выпускных экзаменов, но одно понял ясно: что самую свою главную аттестацию зрелости эта девушка уже прошла, и с блеском. Бледной, издерганной тенью вошла она впервые в его кабинет, а теперь сидела перед ним сильной, яркой, разумной личностью. Он любил эту пациентку – впрочем, все ее полюбили! – ибо она была его несомненной победой, и своим стремлением к победе подчеркивала его роль в ее становлении на ноги.
– Мне кажется, – снова заговорил он, нарочито растягивая слова, – что было бы неплохо вам втроем – тебе, твоей маме и учительнице – переговорить вместе с Шарон и Рики, прежде чем мы вернем тебя на грешную землю. Заодно поинтересуешься у своей учительницы о твоем праве на сессию.
И он потянулся к телефону, показывая Галь рукой, что их разговор окончен…
…Несчастная Шимрит Лахав провела эти несколько кошмарных месяцев в полном одиночестве. В последний раз она видела дочь в полуживом и полуразумном состоянии. Она не знала, в чем заключалась ее вина перед Галь в том, что с ней приключилось. В то же время, задним умом, Шимрит понимала, что ей категорически нельзя было отлучаться из дома в ту роковую ночь, и предпочитала думать, что именно из-за этого Галь не подпускала ее к себе ни в больнице, ни в лечебнице. Она утешалась тем, что сделала для дочери все, что смогла, и стоически молчала о своих мучениях и угрызениях совести. Вообще-то, ей просто было не с кем поговорить, помимо Даны Лев.
Шимрит искренне восхищалась этой сильной, самодостаточной женщиной, оказавшейся, волею судьбы, в точно такой же ситуации в личной жизни, что и она, но вышедшей из нее совершенно иначе, и боялась надоесть ей. Куда уж такой женщине было выслушивать ее вечные ахи и охи? Временами она подумывала самой обратиться к психологу, ибо у нее уже не было сил нести свой груз одной. Только надежда, что Галь вскоре выпишут, кое-как поддерживала ее дух. И, когда ей сообщили, что она и Дана Лев могут, наконец, ее повидать в пансионате, бедная мать, на радостях, едва не лишилась чувств. Она даже не успела спросить, как Галь, а только то плакала, то смеялась, как в припадке безумия.
На следующее утро, когда Дана Лев заехала за ней, Шимрит уже была почти спокойна. За ночь, проведенную без сна, она сумела взять себя в руки. Пока еще не было понятно, что приготовил им этот визит. Дана тоже не могла ей сообщить слишком многого. Скрывая факт визита Шели, она говорила, что, насколько ей было известно, Галь стремительно шла на поправку, не получала уже многих лекарств, снова взялась за коллажи и пользовалась всеобщим восхищением.
– Как можно не восхищаться такою девочкой, как Галь? – восклицала Шимрит, еле скрывая свое волнение.
Дана Лев, в ответ, с улыбкой кивала головой. Она не считала необходимым в данный момент возражать матери, что ее «девочка» уже давно не была девочкой.
И вот, долгожданная встреча состоялась. Было пролито много слез. Присутствовавшие при этом Рики и Шарон не могли припомнить, кто еще из их многочисленных пациентов так затрагивал их до глубины души, и тоже смахнули несколько слезинок, глядя на этих трех женщин, слившихся воедино.
Шимрит не могла наглядеться на дочь, хотя на самом деле не замечала ничего, кроме тумана радости перед глазами. Обе они без конца твердили друг другу слова извинения, заглушая их поцелуями. В то же время Дана Лев, тоже горячо целовавшая девушку, и принимавшая от нее не меньше извинений, все же внимательно всматривалась в нее, пытаясь увидеть в ней изменения.
