Кровь застыла в его жилах при виде нее. Застыла и тотчас вскипела. Сердце замерло. Это была она: та ужасная женщина-вамп, та одичавшая пантера, что накинулась на него с невообразимыми оскорблениями, пытаясь изнасиловать, – хоть саму ее незадолго до того постигла та же участь, – та спятившая девица, что оскорбляла и отталкивала его не раз, несмотря на всю его ласку и преданность, та светлая, чистая, далекая девушка его мечты, чью фотографию он бездумно утащил и на которую больше не решался взглянуть. Это была она, Галь Лахав, совершенно неузнаваемая, и в то же время та же самая, вернувшаяся оттуда, откуда лишь немногие возвращаются. Как и прежде, она проходила мимо него, блистая в светотени коридора величественной красотой, а он, тоже верный себе до конца, не посмел кинуться за ней, окликнуть, прижать к себе, поцеловать. Он лишь пошел за ней на расстоянии, словно влекомый магнитом, не зная, зачем это было ему нужно после всего, что между ними случилось. Это было сильнее его, его гордости, его разочарования, его жутких, болезненных воспоминаний.
И вот, они стояли друг напротив друга, растерянные и безмолвные. Никаким словам тут не было места. Никакие слова не смогли б описать эту встречу. Смотрящему со стороны она показалась бы слишком нелепой, ибо парень и девушка застыли лицом к лицу, точно вросли в землю. Вместе с тем, как будто электрический ток пробегал между ними, приковывая их друг к другу, и наполняя пространство между ними взрывной энергией. Их нервы трепетали как натянутые струны, сердца рвались, но ни он, ни она, были не в силах шагнуть навстречу друг другу, выдавить из себя хоть звук. Оба знали: их общий счет был гораздо весомей любых приветствий, улыбок и объятий, и ничто не соединяло их сейчас больше, чем эта тишина, эта дистанция, эта странная скованность по всему телу.
Галь смотрела на своего старого друга, перед которым глубоко осознавала свою вину, и понимала, что должна была что-то предпринять. Но любое из ее действий выглядело б слишком жалким. Этот юноша сделал ей столько добра! Он предложил ей свою любовь, когда никому не было до нее дела, он оказал ей первую помощь, когда она валялась, голая и вся в побоях, в грязи, он выдал банду и рассказал полиции правду о ней. Наверняка он также участвовал в сборе денег в ее фонд. Чем же ей, неблагодарной, отплатить ему сейчас? Что ему сказать во искупление своих издевательств над его кротким, мягким сердцем? Разве что: "Прости меня. Спасибо тебе за все, но увы, я не была тебя достойна. Давай останемся хорошими друзьями". И это все? Какая пошлость!
"Если б ты только пожелала, я бы сделал тебя самой счастливой", – отвечал ей глазами юноша. – "Моим наибольшим недостатком было то, что я ничем не был похож на Шахара. Но я сделал все, что мог".
Ах, как он был рад снова видеть ее здоровой! Как он молился за нее все то время, что она находилась на лечении, и как ждал этого момента! Ведь Галь, на самом деле, оказалась без вины виновата перед ним, ибо это не вина – не ответить взаимностью на чувства другого. Дело было только в судьбе, в роковом стечении обстоятельств, и оставалось лишь сожалеть о пережитых муках. Сожаление, боль, искренняя радость встречи – вот все, что он порывался высказать сейчас онемевшей, как и он сам, Галь Лахав. Томился, сходил с ума, но не осмеливался.
Так велся их животрепещущий диалог глазами, которому, казалось, не было конца. Напряжение между ними становилось невыносимым. Кто-то обязательно должен был сломаться первым. И вот губы девушки задрожали, затем веки. Одед тотчас приблизился к ней и протянул к ней руки, но она остановила его, и, схватив его холодную ладонь, припала к ней лицом. Сразу же ладонь Одеда стала мокрой от слез. Он протянул другую руку и погладил склоненную макушку Галь. По щекам его тоже катились слезы, и он едва удерживал громкие рыдания. Ему не хотелось смущать ими ту, что сейчас впервые проявила к нему нежность. Это было так хрупко, что, казалось, распадется при любом неосторожном движении. Поэтому парень все еще стоял на месте и жадно ловил каждое прикосновение ее щек, ее губ к его руке, в то время, как вторая его рука наслаждалась осязанием ее пышных волос, которые уже не сбивались в меховую шапку, а красиво падали на плечи. Он бы все отдал, чтобы эти прикосновения не прекращались.
