– Как? – задыхаясь от смеха переспросил Хен, привлекая Шели к себе. – Как ты себе это представляешь? Дурочка! Все изменилось не сегодня, а давно… так давно, что трудно даже предположить, когда именно… Я не был бы собой, если бы мое желание быть всегда с тобой не созревало во мне все то время, что Галь находилась на лечении, а возникло бы сейчас на ровном месте. Просто вся фальшь, зависть и инфантильность наших приятелей, которую я увидел сегодня, дали мне, наконец, толчок, – грустно признался он, глядя в слезящиеся глаза Шели. – Я сделал бы тебе то же самое предложение через какое то время, но обстоятельства подтолкнули меня… Я слишком рано повзрослел.
– Тебе уже говорили сегодня, что ты – ненормальный?
– И ты такая же!
Шели Ядид была как в тумане. Слезы счастья ее душили, и стекали по ее раскрасневшемуся от ароматного пара и особенности момента лицу, смешиваясь с капельками воды. Легко разглаживая мокрые кудри своего лучшего друга и любовника, она не могла не испытывать того же, о чем он так убедительно и страстно говорил. Более того: будучи долгие годы любимицей всех друзей, и ставя их превыше всего, ей приходилось изменить себя вдвойне, чтоб начать жить лишь для них двоих. Даже Галь, в помощь которой она была готова вложить всю душу, должна была немного отойти на задний план. Вот сейчас: их назначенная встреча приближалась, а она не торопилась вылезать из давно остывшей ванны, где лежала в объятиях Хена.
Тот тоже помнил о встрече с Галь, но и для него она чуть-чуть отошла в тень.
– Нельзя ли перенести встречу с Галь? Мы ей все объясним, и, надеюсь, она нас поймет, – спросил он согласия своей подруги, без которой больше ничего не собирался решать сам.
Шели смутилась и промолчала. Привыкнув всегда держать свое слово, она не знала, что значит нарушать его. К тому же, переход от мыслей к действию всегда не так-то прост.
Хен, увидев ее колебания, все-таки проявил твердость.
– Просто у меня есть одна сексуальная фантазия, – шепнул он с лукавой улыбкой. – Я мечтаю заняться любовью с моей невестой.
У Шели не нашлось никаких возражений. Хен с шумом встал из воды, выдернул пробку, наскоро промокнулся, стряхнул холодные капли со своих пышных кудрей, обернул подругу в любовно приготовленное ею мягкое полотенце, поднял ее на руки и понес в комнату. Дверь за ними тихо затворилась, как будто в нее влетели ангелы.
Все растворилось в гармонии, наполненной каким-то особенным предвечерним запахом, какой бывает лишь летом, когда насыщенное синевою небо кажется выведенным кистью художника, а вся природа точно замерла от благоговения перед земной любовью двух очаровательных молодых людей, которые уже успели увидеть в жизни больше, чем должны были в их возрасте, и которым их сердца подсказали единственный правильный путь.
Шахар спал, уткнувшись лицом в подушку и небрежно закинув одну руку на грудь Лиат. Та не могла сомкнуть глаз, и впивалась воспаленным взглядом в бесконечную ночь, что вливалась к ним в комнату через распахнутые настежь окна. Которая ночь в его доме, приносившая ей одну лишь острейшую боль! Боль за себя, за них, за их недолгий, выстраданный роман…
…Как давно у нее появилось это ощущение тщетности? Если крепко подумать, оно никогда ее не покидало. Сколько бы Лиат ни внушала себе и Шахару, что Галь окончательно ушла из их жизней, внутри нее все так же жила неуверенность в их отношениях. Да, Галь ушла, но… Каким же неверным оказалось затишье, и каким сокрушительным – неожиданный удар в спину!
Невзирая на то, что июнь уже был в разгаре, перед глазами Лиат отчетливо стояла давнишняя, трехмесячной давности, картина прихода следователя в класс. В тот день она испытала свой самый большой, самый парализующий страх: страх, что ее обнаружат и обвинят. Когда же на ее глазах Шахар вышел вон из класса, а она побежала за ним по пятам, страх обвинения в ее сердце сменился на другой, не менее сильный страх – потери.
Ей и было чего бояться! Не успели оба выбежать за школьные ворота, как между ними началось что-то ужасное. Они с Шахаром упрекали друг друга во всех тяжких, искали ответы на роковые вопросы в их отношениях. Лиат ощущала, что весь мир ее рушится на глазах при виде истерии парня, не подававшего никакого намека на готовность объясниться спокойно или хоть выслушать ее. Целый учебный день продлился их беспредметный спор, по окончании которого юноша и девушка чувствовали себя совершенно разбитыми и опустошенными. Однако круговорот обидных слов, выкрикнутых ими друг другу в сердцах, не прекращался, а продолжал, подобно поломанной пластинке, в бесчетный раз повторяться в их головах. В сущности, каждый вел теперь ту же самую утомительную дискуссию с самим собой.
