– Если ты доставишь справку о твоем нервном состоянии, то мы отпустим тебя на недельку, – снисходительно сказала директор. – А потом все будет зависеть от тебя.
Авиталь Ярив достала справку и сама вручила ее Дане Лев, прямо в классе. В том классе, где Шимрит Лахав прилюдно втоптала ее в грязь и заставила уйти посреди собрания. Она ненавидела этот класс, и все время искала глазами одного из его учащихся, в которого влюбилась ее дочь, – этого кобеля, этого богатенького сноба, на милость которому она себя выбросила. Она искала его, чтоб впиться ему ногтями в физиономию, унизить и заставить отвечать за свое обращение с Лиат. Но Шахар как раз куда-то вышел, и разъяренная мать удалилась, так и не найдя того, на ком хотела выместить свои боль и разочарование.
Справка оказалась Лиат как нельзя вовремя: арестовали Мейталь и Наора. Как на них вышли? Этого никто не знал. Говорили, что вдруг объявился какой-то свидетель, который все подсмотрел из-за угла, чье имя держали в строжайшем секрете.
Бедная девушка подумала, что ей точно пришел конец. Теперь ее в любой момент могли взять под арест по обвинению в недоносительстве и подстрекательстве к изнасилованию. Мысли об этом лишали ее возможности спать. Бессонно ворочаясь ночи напролет, она, в полном отрешении, ворошила свое прошлое, мучаясь вопросом, каким же образом ее угораздило связаться с теми подонками, поддаться их манипуляциям? Конечно, из-за любви к Шахару. К тому, кому было совершенно наплевать на ее дальнейшую судьбу. Так сбывалось проклятье Галь: "ты последуешь за мной". О ужас! Она этого не хотела. Она хотела всего лишь любить и быть любимой. За что жизнь карала ее так жестоко?..
…Шахар пошевелился, снял руку с ее груди и на мгновенье проснулся.
– Почему ты не спишь? – промычал он спросоня, увидев ее открытые глаза.
– Мне не спится, – глухо ответила Лиат, прерывая поток своих горестных воспоминаний.
– Постарайся уснуть, – буркнул Шахар и повернулся на другой бок…
…Вот точно также он отвернулся от нее тогда, когда она, отбыв разрешенную неделю дома, была вынуждена вернуться в школу. Расследование по делу Галь пока что обходило, и, как оказалось в последствии, все-таки обошло ее стороной, а обстановка в классе, вызывавшая у нее безумный страх, тем временем резко изменилась. Класс неожиданно притих, но это затишье было каким-то неестественным, удручающим, точно по нему ударили тяжелым молотом. Имена Наора и Мейталь больше не произносились вслух. Те, кто видели, как их уводили в наручниках, рассказывали, как Мейталь нечеловечески кричала, проклиная всю школу и того негодяя – чтоб ему сдохнуть! – кто выдал их. Но ведь она не могла иметь в виду ее, Лиат! Лиат не могла знать, что происходило в ту ночь, ибо была на карнавале, где ее все видели вдвоем с Шахаром. Она полностью распологала этим алиби.
Однако меняло ли это что-то по отношению к ней? Увы, нет. Косые, безжалостные взгляды на нее ясно говорили о том, что в классе ее по-прежнему считали предательницей, из-за вероломного поступка которой и случилось это горе. К ней по-прежнему не обращались, а если ей самой приходилось к кому-то обратиться, как правило к учителям, то ее часто даже не удостаивали ответом, или отвечали так коротко и холодно, что девушке становилось не по себе. И посреди всего этого был Шахар, ее Шахар – мрачный, замкнутый, словно сыч, точно такой же отщепенец и предатель в глазах озлобленного класса.
Казалось бы, всеобщее презрение должно было объединить их вновь. Лиат расчитывала на это и, взяв себя в руки, попыталась, как встарь, использовать сложившуюся ситуацию в свою пользу. Но на сей раз она своего не добилась. С Шахаром что-то произошло за время ее отсутствия.
Он больше не был ни самодостаточным «суперменом», способным в одиночку противостоять всему классу, ни озлобленным мальчишкой, с которым Наор в свое время крупно повздорил. В его бледном лице появилось новое, настораживающее выражение глубокой тоски. Он все забросил, даже к своему заветному вступительному экзамену в университет, который должен был состояться в ближайшее время, перестал готовиться, и проводил свои дни впустую. Это не была такая же смренная подавленность, как у Одеда, а нечто гораздо большее. Как будто что-то в нем причиняло ему ужасную душевную боль. И, в своей боли, он обрек себя на полное одиночество, избегая даже тех своих друзей, которые, узнав о его муках, может быть, и смягчились бы по отношению к нему. Видевшие его на переменах говорили, что он проводит их в злополучном скверу у школы, бродя по нему словно призрак, или неподвижно сидя на спинке одной из скамеек, тупо смотря перед собой. Наиболее циничные посмеивались, будто бы Шахар ловил в том проклятом скверу тень Галь Лахав, даже не подозревая, насколько они были близки к истине.
