Забегаю немного вперед: когда Лешка вез разодетого Диму, тот хвалился тем, что ему уже удалось сделать все, чтобы лишить материнских прав свою супругу и детей оставить себе.
Себе… Сомневаюсь, что бледная поганка-Дима способен вообще хоть кого-то любить. Не завидую я его детям.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Я ждал Тонечку Воробьеву у входа в кинозал Современника. Ждал со скромным букетиком пестрых гвоздик и двумя билетами… на самый последний ряд, да еще и в самом углу. Тонечка Воробьева возникла неожиданно, как будто специально старалась подобраться незаметно. Я оглянулся. Она стояла передо мной. Одета она была стильно и выглядела восхитительно! Я неподдельно изумленно смотрел на нее.
– Приветики! – по-детски поздоровалась Тонечка. – Я ведь не опоздала?
– Как же ты обалденно выглядишь! – не соврал я.
– Я старалась… – опустив глаза, тихо проговорила она.
– У тебя больше, чем получилось! – бросал я комплименты.
В зал мы вошли с небольшим опозданием. Там что-то уже показывали – было темно. Я тянул Тонечку Воробьеву к выбранному мной месту. Когда она поняла, где нам предстоит сидеть, с удивлением прошептала:
– Ты куда меня притащил-то?
– …Ну… – фальшиво оправдывался я, – зато билеты легче достать…
К этому времени наши глаза уже привыкли к недостатку света.
– Так зал же полупустой! – продолжала удивляться Тонечка.
Зал действительно был почти пуст. Я рассчитывал, что зрителей будет гораздо больше. Теперь я испытывал некоторую неловкость от того, что утащить Тонечку в самый укромный уголок и выдать это за случайность у меня не получилось.
– А я тебя предупреждал, – отшучивался я, – что всех слабонервных увезли «скорые», остались только самые стойкие! Ты же у меня не слабонервная? – почти правдиво заинтересовался я.
– Самая, что ни на есть слабонервная, – со вздохом наигранного сожаления протянула моя милая собеседница. – Ну ведь ты же меня поддержишь, если что?
– Конечно поддержу, – возликовал я, – весь фильм поддерживать буду.
Тонечка помолчала, наверное прикидывая, сколько вариантов моей поддержки может быть, и какие наиболее вероятны.
– И все-таки народу совсем мало, – сетовала Тонечка.
– Ну и славно, – возбужденно ликовал я, – никто нам не помешает…
– Поддерживать меня? – лукаво спросила Тонечка Воробьева.
– Ты моя сладкая, – пела моя душа, – никто не посмеет нам помешать!
Фильм оказался элегантно дурным! Я мало помню сам фильм, но его герои действительно все время убивали друг друга, и, сдается мне – не по одному разу. Зритель зевал. Никого никуда не выносили.
Мы с Тонечкой Воробьевой безудержно и беззастенчиво целовались. И опять прелестный ноготок сладкой болью впивался в мою руку, которая уверенно продвигалась внутрь сжимающихся и дрожащих Тонечкиных коленок. Потом Тонечка перестала коленками сопротивляться, предоставив моей руке полную свободу действий. И действия эти заводили Тонечку в такое состояние, что она забыла, где находится.
Тонечка очень тихо стонала, думая, что это стоны протеста. Но так ли это было?
И тут произошел казус! Вероятно, на экране происходило что-то из ряда вон выходящее. Зал замер в ожидании развязки. И, в почти полной тишине, с заднего ряда раздалось вполне всеми слышимое и понимаемое: «Н-н-е-е-на-до… Ну пожалуйста, не… ах… не-на-до же… Ой, Женька, да!»
Секунд пять в зале стояла гробовая тишина. Мне даже показалось, что я слышу стрекот киноаппарата… И потом взрыв хохота и настоящие аплодисменты. К нам поворачивались, нам аплодировали!
Стыдно бывает даже мне. Я плохо помню, как мы выбрались из зала и как очутились на улице.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ,
в которой автор считает возможным и даже необходимым (но только в качестве исключения) показать один маленький дефект своего начальника, ибо своеобразие некоторых моментов не допускает его не показывать. Автор не делал этого раньше и обязуется не делать этого впредь (если только у него, у автора, это получится).
Мне действительно пришлось съездить в Москву в Центр связи еще два раза. Исаев дал деньги на новенькие рации. Оба раза ездил я банально на электричке. Правда, перед начальником я сразу поставил условие, что поеду только в мое рабочее время и с оплатой текущих расходов. Ездил, понятно, один одинешенек. Результатом этих поездок стали четыре совсем маленькие ручные рации, которые я выбрал сам.
В те времена связь для гражданских лиц была очень мало доступна. Множество ограничений особого выбора не давало. Но по знакомству мне, что называется, «разогнали» мощность передатчиков на порядок. Это давало гарантии на то, что вся наша рабочая территория будет «покрыта» одними лишь ручными рациями без базовой станции с моей антенной на крыше. Эту свою антенну я оставлял в качестве монумента, олицетворяющего собой наши с Тонечкой высокие (в прямом смысле) отношения, а так же для своего радио хобби.
Рации я привез довольно рано. Можно было бы, и погулять подольше, но за меня дежурил Михаил. Как я уже упоминал, мне он был симпатичен, и я вовсе не собирался злоупотреблять его добротой и безотказностью.
