Расхристанные папки, с выскочившими и разбежавшимися листками документов, валялись на полу, под столом. На самом краю, испуганно и тихонько, позвякивали друг о друга пустые пузатые бокалы. Криво нарезанные кружки лимона, отдельно от блюдца, стопкой возвышались у телефонного аппарата. Пустая бутылка из-под коньяка «CAMUS» стояла на подоконнике рядом с томиком Ницше. Из приоткрытого окна доносились гудки маневрового Тепловоза. Свет мощных фар его иногда попадал в наше окно. И тогда кабинет Исаева освещался странным образом. Этот свет выхватывал из темноты детали кабинета начальника: вот дверь, с висящим на ней календарем (над цифрами – днями, море, песок, женская фигурка); вот сейф в углу прямо на полу с женской туфелькой, каким-то нелепым способом туда попавшей; кресло в другом углу… с опять же женской туфелькой. На противоположной, от окна стене, пропорционально с движением света от тепловоза, тенью своей плыл стол с четко прорисованным телефонным аппаратом, плыли позвякивающие бокалы, ненадежно стоящие на самом краю стола, и, также пропорционально, плыла, неистово двигаясь большая (больше одного человека) живая тень.
Тонечка Воробьева разметалась на столе. Е милое лицо скорее угадывалось, чем было видно. Но я, конечно, понимал, каким прекрасным оно может быть в этот миг! Полностью раскрепощенная алкоголем Тонечка, сопела носом (я же знаю, как любит она иногда плотно и упрямо сжимать губки). Редкий стон моей прелестницы, сопровождающий нашу бурную революцию, был немного похож на рык пантеры (которой меня в детстве напугали в зоопарке, безапелляционно заявив, что эта киска очень хочет меня сожрать, за то, что я промочил ботиночки).
* * *
Мы лежали молча. Отдыхали. Тепловоза за окном уже не было. Ничего не было – только мы одни с Тонечкой Воробьевой. Мы молчали. Мы отдыхали. И вот в этой, почти абсолютной тишине мягким коротким стуком с подоконника на пол упал томик философа Ницше. Не выдержал старик такой энергетики, такого безобразия.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Несколько дней Тонечки Воробьевой не было в городе. Ее увезли родители в еврейскую страну на похороны какого-то дальнего родственника. Родственник был, хоть и дальний, но при жизни своей занимал какой-то большой пост (или был чем-либо иным важен и полезен).
Я вспомнил, что когда-то хотел избавить себя от гула мониторов, порою так меня достававшему. Судьба предоставила мне удобный случай. С обратной стороны моей мониторки работали строители (Исаев решил расширить помещение проходной). Строители проштробили глубокую канавку для скрытой проводки. Свои инструменты они всегда оставляли у меня в мониторке и, закончив работу, уходили пить водку.
Я воспользовался перфоратором, добрался до скрытой проводки питания моих мониторов с обратной стороны стены и сделал скрытый выключатель, который позволял выключить мониторы, оставляя сами видео регистраторы работающими, чтобы не прекращалась запись.
Погода испортилась. Сделалось и холодно и мокро. Дождь не прекращался неделю. Я, привыкший каждый вечер с пустобрехом Мишкой делать променад вокруг нашего цеха, скучал в своей мониторке. Настроение ничем не поднималось. Исаев решил расширить помещение проходной. Это означало, что он возьмет дополнительного охранника, или даже двух. Никто этого не хотел – понятное дело. Потом, Тонечка уехала в еврейскую страну. В общем, жизнь дала трещину.
И все же Бог есть! В этот нерадостный период был устойчивый дальний проход в южном направлении. Я нашел собеседника из города Бака-эль-Гарбия в самой еврейской стране, где теперь находилась моя Тонечка Воробьева. Русскоговорящий мой собеседник оказался банальным хохлом. Банальный хохол, еще в советское время сбежал из СССР для поиска лучшей жизни. Уж как он затесался в край обетованный – не знаю. Судя по тому, что он всю нашу беседу только и делал, что жаловался на свои постоянные несчастья и невезенья, я сделал вывод, что лучшей жизни он так и не нашел.
Немного поболтав с украинским евреем, пока был проход, я, веря в поговорку «Утро вечера мудренее», принял здоровый многочасовой сон на рабочем месте.
Я скучал дежурство, я скучал второе… Как жаль, что, Тонечки Воробьевой со мною не было.
* * *
У нас внезапно образовался новый сотрудник – как черт из табакерки – под названием Лилиана Владимировна.
И так, Лилиана Владимировна – отдел кадров. В девичестве неудавшаяся медицинская сестра. Трудно выговариваемое И.О. полностью дополнялось труднопереносимым характером. Сказать, что новоиспеченная кадровичка пришла с короной на голове и никогда ее не снимала мало. Похоже, что она водрузила на нее еще и скипетр, и державу, да и весь трон (чего уж тут мелочиться).
Я честно и добросовестно тренировался произносить И.О. нашей новой кадровички без запинки, но ничего у меня не выговаривалось. Про себя понял – я не всесилен! И очень быстро сократил непроизносимое Лилиана Владимировна до обычного и простого – Лили (иногда – мадемуазель Лили).
